Поль Гоген: Таитянское ноа-ноа пропитало меня насквозь

Поль Гоген: Таитянское ноа-ноа пропитало меня насквозь

В последние годы многогранному искусству французского живописца, скульптора-керамиста и графика, крупнейшего постимпрессиониста Поля Гогена (1848-1903) были посвящены международные выставки в музеях США, Франции, на Таити, в Петербурге, Москве…

Не меньший интерес вызывает его эпистолярное и литературное наследие. По мнению искусствоведа А. Кантор-Гуковской, обычно принято противопоставлять “Ноа Ноа” и “Прежде и потом”, считая, что первая книга Гогена, написанная в соавторстве с поэтом Шарлем Морисом, является произведением художника, очарованного жизнью и открывшимся его глазам таитянским “раем”, а последняя - порождение мрачности и человеконенавистничества, якобы свойственных Гогену в конце жизни. Разница между мироощущением художника в его первый приезд на Таити и в последние годы жизни, несомненно, существует, но она не так уж велика. Гоген, правда, уже не идеализирует жизнь ни самих “дикарей”, ни среди них, он уже не хочет, да и не может смотреть на окружающее сквозь розовые очки, как это было при написании “Ноа Ноа”. Но если вчитаться в те обличающие сроки “Ноа Ноа”, которые художник посвящает буржуазной Европе или нравам и порядкам в Папеэте, то ясно видно преемственность между этими двумя книгами. Сегодня Армянский музей Москвы и культуры наций предлагает вашему вниманию фрагменты первой книги великого бунтаря и новатора, перевод которой сделан Н.Я. Рыковой для издания в 1972 года. За этой публикацией последует вторая, фрагменты книги “Прежде и потом”, и читатель сам сможет оценить те возможные эмоциональные и ментальные перепады, о которых говорят исследователи. Поль Гоген. Фрагмент книги “Ноа Ноа”

...Однажды мужчины спустили на воду двойную лодку с длинным удилищем на носу, которое можно быстро поднять двумя веревками, привязанными на корме. Это приспособление позволяет сразу вытащить рыбу, как только клюнет. Через проход в рифе мы вышли далеко в море. Нас проводила взглядом черепаха. Кормчий велел одному из людей забросить крючок. Время шло — никакого клева. Назначили другого человека. На этот раз клюнула отличная рыба, удилище изогнулось. Четыре сильные руки подтянули веревку, которой крепилось удилище, и тунец стал приближаться к поверхности. В этот миг на добычу набросилась акула. Несколько быстрых движений челюстями — и нам от тунца осталась одна голова. Лов начинался неудачно. Пришла моя очередь сделать попытку, и вскоре мы вытащили крупного тунца. Нескольких сильных ударов палкой по голове было достаточно, чтобы блестящее, отливающее радугой туловище забилось в предсмертных судорогах. Снова забросили — опять успех. Никакого сомнения: этому французу сопутствует удача. Они закричали, что я молодец. Я с гордостью слушал похвалу и не возражал им. 

Лов длился до вечера, и солнце уже окрасило небо в багровый цвет, когда у нас кончился запас наживки. Мы приготовились возвращаться. Десять отличных тунцов сделали нашу лодку довольно тяжелой. Пока остальные собирали снасть, я спросил одного юношу, почему все так смеялись и перешептывались, когда из моря тянули двух моих тунцов. Он не хотел отвечать, я настаивал. Тогда он сказал мне, что когда крючок зацепляет рыбу за нижнюю челюсть, это значит, что ловцу, пока он ходил в море, изменила его вахина. Я недоверчиво улыбнулся. Мы вернулись. В тропиках ночь наступает быстро. Двадцать две сильные руки дружно окунали в воду весла, подчиняясь ритму, который задавали крики. Ночесветки мерцали в кильватере, будто снег; у меня было такое чувство, словно мы участвовали в буйной гонке, и единственные зрители — загадочные обитатели глубин и косяки любопытной рыбы, которая шла за нами, время от времени выскакивая из воды. 

Добычу разложили на песке. Кормчий разделил ее поровну по числу участников лова, не делая различий между мужчинами, женщинами и детьми, между теми, кто выходил в море, и теми, кто ловил рыбешек для наживки. Получилось тридцать семь частей. Моя вахина взяла топор, наколола дров и разожгла костер. Моя рыба изжарилась. После тысячи вопросов о том, как прошёл лов, настала пора идти домой и ложиться спать. Я горел нетерпением задать один вопрос. Стоит ли? Наконец сказал:

— Ты хорошо себя вела?

— Да.

— Ты лжешь. Рыба выдала тебя. 

На ее лице появилось выражение, какого я еще никогда не видел. Словно она молилась... Наконец она покорно подошла ко мне и со слезами на глазах сказала:

— Побей меня, побей сильно. Но ее покорное лицо и чудесное тело напомнили мне безупречную статую, и я почувствовал, что меня поразит вечное проклятие, если я подниму руку на такой шедевр творения. Она была для меня прелестным золотым цветком, исполненным благоухающего таитянского ноа-ноа, я боготворил ее, как художник и как мужчина...

— Побей, — сказала она.

— Не то ты долго будешь сердиться на меня, и гнев сделает тебя больным. Вместо этого я ее обнял.

продолжение следует...

Поль Гоген: Таитянское ноа-ноа пропитало меня насквозь