Новое армянское русское слово. Модель для разборки.

Новое армянское русское слово. Модель для разборки.

Армянский музей Москвы и культуры наций предлагает вашему вниманию статью публициста Валерии Олюниной о состоянии «армянского русского слова».

 Любимый армянами Андрей Битов в Липках- 2008 сказал о том, что язык - это самоочищающаяся вещь, это океан, ему не нужны реформы, но его можно погубить.

Настают времена, когда языком заниматься нужно, особенно если он является не вполне родным. В этой статье я бы хотела развить те тезисы, которые обозначила в предисловии к армянскому выпуску журнала "Гвидеон", назвав его отличной "моделью для сборки". Тут задача другая: попытаться угадать, что же в будущем, и по возможности заблокировать те черты, которые относят армянскую литературу на русском языке к литературщине. Они наследуются десятилетиями и веками. Безусловно, национальная словесность хранит ту основу, которую заложили мастера Средневековья и Нового времени – Месроп Маштоц, Мовсес Хоренаци, Григор Нарекаци, Саят-Нова. Язык – это действительно океан, но он может быть и рекой, пересыхающей и разливающейся вновь, может быть, родником. Тогда можно процитировать кредо писателя Ованеса Азнауряна:" Рассказ должен быть чистым".

Казимир Малевич предупреждал, что дупло прошлого не может вместить гигантские постройки и бег нашей жизни. Поэтому нет смысла расширять это дупло и армянам, делая из собственной литературы что-то древнее, аморфное и хтоническое. Часто при чтении новой прозы и поэзии армянских коллег складывается ощущение, что это списано с манускриптов в Матенадаране или сделано на излете советской эпохи. Это послевкусие рождается благодаря сухому, выхолощенному языку, где видны более ранние вставки. Такая литература уверенно стоит, только не на своих ногах, а на распорках, полученных от предшественников. Особенно это видно в тех рассказах, где героями становятся старые люди города и деревни. Эти интонации внушают уважение, вот только не надо при этом описывать действие таким языком, будто вам преподавал его в школе Хачатур Абовян с помощью Шервинского. И если уж Агаси-джан, герой романа "Раны Армении", падает на родную землю в слезах с причитаниями "вай", то в 21 веке такая экзальтация кажется смешной. Чем скорее авторы избавятся от этой бутафорской сентиментальщины, тем лучше для них и для нас. Если вы существуете на стыке армянской и русской действительности, вам и карты в руки. Создавайте свой синтетичный пластичный язык. Вместо этого насыщаете русское литературное поле нафталином, соловьями и розами, что убивает тот замысел, что был не то, чтобы великий, но социальный.

Язык – это не только подвижная текущая субстанция, но и инструментарий, с помощью его можно конструировать свой обособленный, уникальный мир. А не внедрять в своё пространство изношенные архетипы и родовые символы. Гранат и Арарат должны быть не инсталлированы для доказательства армянской темы и боли, но должны быть интонацией, камертоном. Тишиной, если хотите. Герои, среди которых нет современника, врача или солдата, защищающего сегодня Тавуш, продолжают зависать во вневременье, носить черты эпических персонажей. Слава богу, что нет их, а то бы их описывали, как храбрых львов или огненных драконов, как шулаверцев Соси- ага и Оган- джана. Есть чувство, что русским языком выдалбливаются каменные статуэтки. Читаю рассказ Елены Шуваевой- Петросян " В ожидании мужчин". По- журналистски хорошо схвачена тема "хопанщины". Но отчего героини «кутаются в чёрные балахоны и покрывают цвета воронова крыла волосы чёрным платком"? Они ещё и "хранят в уголках губ царское молчание". Герой старик Або " ходит среди замшелых хачкаров и размышляет о своём предназначении хранителя этого цветника". Хочется добавить: а не выглядывает ли он утопленную Карамзиным бедную Лизу? "Хопанщина" подменяется "Параджановщиной" в худшем смысле этого слова. В таком направлении армянская литература может спокойно работать ещё много веков. Причём, герои Гранта Матевосяна, заметьте, не рафинированные ереванцы, а пастухи из " Автономной республики", будь то Генос Манукян или пастух Сако, впервые в жизни со страхом заговоривший по телефону, зримы и незабываемы. Почему же эти крестьяне выглядят такими родными и близкими, современными, хотя образы их создавались на полвека раньше?

Такой же посыл и в адрес Лианы Шахвердян, автора книги " Многоточие", где она как уроженка Тбилиси наследует поэтику Сергея Параджанова и художницы Гаянэ Хачатурян. На обложке Лиана признаётся, что любит многоточие, которыми можно придать бессмыслице действительность и глубину. Довольно рискованное заявление. Не всякий софист будет теперь искать смыслы между знаками пунктуации. В лучшем случае отмолчится, ведь похвалу глупости и пустоте могут писать только тролли высшего уровня - Рабле или Эразм. Расслабленная, томно-созерцательная манера письма Лианы проходит в благостной обстановке, где ковры, диваны и цветение сада за окном. Поневоле захочешь убрать эти многоточия, попросить точки. Не в смысле занавеса, а определенности. В прозе Лианы они есть: рождается хромым ребенок, в семье, где муж убивает олененка. А вот в поэзии сюрреалистические марево отдаёт уже будуарностью:" " и свежесть ранняя спешит нас одарить собой блаженством бурного настроя".

Героиня хочет "обрести мечту в её игривых очертаньях". Причём, у автора есть и явные удачи: "поговори со мной, пока спят облака, и тени крестов не задели верхушки снов".  У Шахвердян нет склонности к рифмованному стиху, лучше это и не пытаться делать, потому что в таких местах текст трещит по швам. Мало того, русское ухо начинает поневоле улыбаться: " беспредел сомкнулся цветом", " и мне бы тленной очки темные, не видеть этого натужного, белого..." и "мне бы бренной острием мечты выпустить кровь свою в кровь согбенную ".

Вернусь к фразе Ованеса Азнауряна "рассказ должен быть чистым". Да, желательно по глубине и искренности. Но чистота при этом это не уплощение, а то, что рождается у читателя, когда энергия рассказа моет его, заставляет совершать работу духа. Сам Азнаурян в жизни очень хороший рассказчик, ироничный, добрый, знающий историю мирового искусства. Одна из самых лучших его вещей, которую я читала, посвящена Шопену –

 глава романа "Максимилиан" Ювелирная, как касания по клавишам. Поэтому предположу, что прозаик отличает чистоту от примитива. Ведь неумение писать, перефразируя все того же Малевича, не может быть умением раскладывать на элементы для демонстрации так называемой простоты и ясности. Ещё три года назад Азнаурян писал наш привет элоизам и лизам. Тут были и слёзы, и дождь по стеклу, и ожидание любви на берегу салатового моря. Но при этом автор мог писать предельно жёсткие рассказы-конструкции, фрагменты литературного сценария для черно-белого кино.

Среди них рассказ " Оставить сердце на войне", где в комнате, где кресла, диван, старые часы, телевизор, трёхлетняя дочка подбегает к отцу, показывая туфли и косички. А в ответ попытка улыбнуться, неудачная попытка. Этот сюжет перекликается со стихом-"осколком" Рафаэля Мовсисяна.

Я видел сегодня,

Как плачет безрукий;

 И слёзы текли

И некому было

Их утереть...

Это - литература, созданная на фигурах умолчания.

Как тут не вспомнить манифест к первому вечеру дадаистов в Цюрихе в 1916 году: "Не обязательно произносить много слов. Стих – это повод обойтись по возможности без слов и языка. Хочу владеть словом в тот момент, когда оно заканчивается и когда начинается". Но при этом важный принцип дадаистов " не хочу слов, изобретённых другими", Азнауряном игнорируется. Нашла кого с кем сравнить – Ованеса с Хуго Баллем! Но свой язык среди русскоязычных армян, живущих в Армении, не создаёт почти никто! Довольствуются эдаким армянским "суржиком" с ахперами, тикинами и джанами. Вместо джангюлумов и дани Чехову армяне как одни из лучших в мире шахматистов, пианистов и архитекторов могли бы показать нам, русским, свой новый язык. Для этого не обязательно читать словари, а нужно просто искать свои сочетания обыденных слов – "солнце"," хлеб", "абрикос", "кувшин", "змея". Вновь созданная реальность будет мерцать, завораживать читателя и заставлять его искать то, что есть поверх текста и за ним.

Так работал большой мастер Левон Хечоян, не так давно ушедший от нас. Его рассказ "Апельсин" посвящён трагедии в дни землетрясения. Разрушен мир, но писатель создаёт свою космогонию через муку, боль, смерть. Предметы, люди, камни, животные встают на один уровень бытия и гибели. Мальчик, крысы, ангелы, железобетонные плиты, по котором стучат спасатели, апельсин, подкрепляющий последние силы ребёнка, петух, голос отца. Каждый диалог как сгусток крови и света. В такой же традиции работает молодой ереванец Амбарцум Амбарцумян. Четыре года назад в свои 26 лет он стал участником проекта по сближению молодых людей Армении и Азербайджана. По его мнению, в литературной жизни нет тематических и идеологических ограничений. Но Амбарцумян проповедует постулат " не навреди, не провоцируй". На проект он подал два рассказа " В ту ночь", "Бумажные цветы". Он не верил, что такие встречи способны разрешать конфликты, но все же это была попытка начать диалог.

Моё личное наблюдение: армяне имеют внутреннее чувство юмора. Им смешно только со своими. Когда их пытаются критиковать, они злятся, прикрывая раздражение сарказмом, становятся недоверчивыми. И все же так или иначе лучше быть отраженным, лучше сложный и прерывающийся диалог, чем два разрозненных монолога и состояние благостной стагнации.

Валерия Олюнина 

Новое армянское русское слово. Модель для разборки.