Армянское кладбище и Жак Мануэль, бродячий философ. Конец рассказа

Он легко сбежал к захоронениям у входа и подошел к памятнику Вачикоса Шестипалого в позолоченной водолазке и кольце в две натуральные величины…То, что у вора в законе шесть пальцев, я узнала только дома, рассматривая фото захоронений. А на кладбище я стояла у могил Огановых, расположенных одна напротив другой, а Жак касался их золотых колец, показывая их как знаки, которые никто не умеет читать.

Я и сама не заметила, как мы вдвоем покинули пределы некрополя. Жак Мануэль спросил:

-Вы знаете, что армяне самые богатые люди Москвы?

Я сказала, что, возможно, не они одни, но…

- Да, самые богатые. И при этом они никогда не накормят голодного, они никогда не впустят на порог своего дома бездомного. Нация поэтому и распылена, что каждый обрел свой дом, закрыв его для другого. Ведь раньше в старину в Армении не закрывался ни один дом…Никто и не стремился войти в дом другого.

- Я живу свободным, у меня нет дома, - говорил он с каким-то неповторимым, ранее не встречающимся акцентом. - Но мне никогда не придет в голову просить хлеба у богатого армянина. Потому что эти люди никогда не поймут меня. Потому что они не голодали. Нельзя просить хлеб у того, кто не познал голод.

Я сказала, все же, когда в адскую июльскую жару хоронили Параджанова, из окон квартир на первых этажах люди держали стаканы воды.

Жак промолчал. И коротким, выразительным жестом показал на дорогу, которая выходила в какой-то глухой переулок. Так, получилось, что я шла на кладбище своей дорогой, а возвращалась его.

Вдруг он попросил меня подождать, ему нужно было зайти в продуктовый магазин. Мы зашли вместе, и остановились возле камер хранения. Жак Мануэль достал из кармана ключ и достал из ящика красивый кожаный черный портфель. Усмехнулся тому, что так он оставляет иногда вещи, чтобы не таскать их с собой на кладбище. 
Мы пошли дальше, и Жак Мануэль, кажется, шел через этот человеческий поток как зацепленный аутическим спектром. Уголки его губ его неприязненно дрожали, когда мимо нас проходили явно мусульмане.

Армянское кладбище Москвы. фото автора

Армянское кладбище Москвы. фото автора

Он сказал:
-Я бы не хотел, чтобы по этому городу ходили те, кто сегодня в Алеппо убивают людей.

Я сказала, что, возможно, они и не убивают людей, просто...

Он перебил и убежденно сказал:

-Нет, вы не понимаете, эти мусульмане, которые сегодня убивают армян на Ближнем Востоке, потом приезжают в Москву. Открывают чайхону, а потом русская девушка, надевает хиджаб, и рожает ему детей.

Когда я смотрела на его постоянно меняющееся лицо, я пыталась понять, сколько ему лет и чем же он занимается. Он одет в хорошее черное кашемировое пальто, туфли без налета пыли…Он воспринимает Москву очень своей, и очень христианской.

 

-Жак, - сказала я, откуда вы? Сумгаит, Карабах, Тбилиси?

Он качал отрицательно головой и сказал:

- Я из Киликии.

Могла и бы и сама догадаться по его франскому прозвищу. Этот человек шел по центру Москвы, вглядом, как рыцарь мечом прокладывая нам путь, сканируя каждое лицо, и все время о чем-то напряженно думая…

- А может кофе выпьем? – весело спросил он.

Я согласилась.

--Ведь вы не думаете, что меня нужно бояться? Что я ем белое мясо русских девушек, правда? Вообще не понимаю, что в нем особенно….- сказал он, и мы впервые за этой время рассмеялись.

Так мы оказались в Макдональдсе. Он очень придирчиво выбирал место, и наконец, мы уселись где-то в тихом месте, возле глухой стены. Он сразу положил свой портфель, пальто на сиденье, на стол бросил айфон не из новых, но все же его цена была для обычного уличного бродяги вполне вызывающей, и отошел.

…Когда он вернулся, мы сидели друг напротив друга, и разговор наш блуждал. Мы, кажется, говорили о том, что среди армян сегодня нет ни одного человека, который мог бы стать лидером нации, а том, что сирийские, спаслись от большой беды, но вынужденная репатриация тоже немногих сделала защищенным.

Вдруг он стал резко, с раздражающей меня быстротой стал листать фотографии в своем телефоне. Так ли мне нужно было то, что он искал? Шли минуты, а он листал, как сумасшедший, может даже и сам забыл, что он искал.

Но он извлек из своего архива фотографию. И показал ее мне.

Я взглянула и ничего не поняла. Точнее, я увидела мальчика, который молился, закрыв глаза руками. Он стоял на освещенной солнцем площадке в храме, а рядом слева был вровень с ним витражный крест, откуда тоже бил яркий свет.

-Этот ребенок перед расстрелом, - сказал Жак. – Да…. его сейчас убьют.

Я была на выставке сирийского армянина полгода назад, но ни одна его фотография из разрушенного Алеппо не показывала то, что хранил в телефонной памяти Жак. Он снова пролистнул несколько фото и нашел ту, где один из детей убивает другого. Целясь ему прямо в голову. Третью: где на крестах висели два истерзанных мужчины. Это неправда, что Иисус принимал муки этих двух, чьи лица были превращены в адское месиво.

-Этих людей убили лишь за то, что они армяне, - сказал Жак Мануэль, и голос его звучал просто, тихо, буднично, так, будто речь шла о чем-то очень привычном.

Он снова встал и пошел заказать себе кофе и поесть. После заказа он вернулся за столик, и снова сел.

-Жак, - сказала я, - заказ сделается очень быстро, зря вы вернулись…

-Ничего, - ответил он. – С вами подожду.

Так мы сидели и молчали, и оба иногда смотрели на его айфон, где еще продолжал молиться армянский ребенок.
Он, наверное, не молился. Он просто от страха закрыл рукам глаза. Ему было года три-четыре, не больше. У него были белокурые волосы. Быть может, немного похожие на волосы его ровесника, ленинаканского ребенка, поседевшего за одну холодную декабрьскую ночь.

Жак Мануэль снова встал и сходил за своим заказом. Он ел свой обед, а я молчала и смотрела, как он ест. За этот час нашей встречи было сказано не очень-то много... Но то, что он сказал, возможно, освободило его ровно на этот час, не более того. Я чувствовала, что дальше этого страшного, пролегшего между нами молчания, в этом зале, где вечный запах прогорклого масла и все то, что так мало похоже на настоящую жизнь человека, зачем-то тонкой струйкой выползает из его айфона, красная, мясная пустота.

-Вы идите, - прошептал он.

-А вы?? Вы, Жак? Уйдем вместе, вам куда ехать?

-Вы что не поняли? - тихо сказал он. У меня нет до-ма. Его – уничтожили.

Я взяла его за руку. Она была очень холодной.

Валерия Олюнина

Армянское кладбище и Жак Мануэль, бродячий философ. Конец рассказа