Турецкий хюзун и армянский карот – антиподы?

Турецкий хюзун и армянский карот – антиподы?

В некотором смысле турецкий хюзун и армянский карот – это антиподы, хотя казалось бы, об одном и том же. Если честно, с состояниями Орхана Памука я разбираюсь уже много лет, с тех пор, как его выпустили из тюрьмы, а книга «Стамбул. Город воспоминаний» была отмечена Нобелевской премией. В ней читателям было представлено большое количество фотографий знаменитого турецкого фотографа армянского происхождения Ара Гюлера, которого называют «Глаз Стамбула».

Сейчас мне кажется, что в хюзун Орхана Памука, выросшего в богатой семье в Нишанташи, по Османским временам, по былому величию его страны вставлена сама идея армянского карота – тоски по утраченной родине. После убийства Гранта Динка Памук вновь покидает Стамбул.

Лжец и ханжа прекрасно дополняют друг друга, но Памук не является ни тем, ни другим. Именно поэтому, как мне кажется, он не может доживать в Турции. Страх физической расправы? Быть может, отчасти.

Еще в детстве Памук видел ложь в своей семье, отлучки отца, слезы матери, а в двадцать лет он вступал с отцом в дискуссии о трепещущих перед государством, не обремененных интеллектом новых стамбульских богачах.

Отношение к богатым нового и старого времени у Памука разнится. В главе «Богатые» он пишет о том, что в годы его детства на стамбульских магнатов было принято смотреть не как на людей, полагающихся только на самих себя, разбогатевших благодаря своим способностям или продуманным торговым операциям,  а как на ловкачей. Они представляют десятилетиями дело так, что имели на это право.  Этой касте, по мнению Памука, чтобы разбогатеть, не пришлось прилагать интеллекта: они не читали книг, даже в шахматы не играли. Разительно отличались от них османские богачи: «Человек, выучившись и приобретя знания, мог высоко подняться по государственной лестнице. Представление о том, что с помощью образования можно возвыситься, ушло в прошлое вместе с империей, суфийским мистицизмом, дервишскими обителями и умением читать старые, написанные арабскими буквами книги».

Откуда у Памука такой скепсис относительно национального образования? Всюду читаем, что в Турции учиться выгодно: низкая стоимость обучения и качество высокое. Многие программы идут на английском языке. В Турции около 170 университетов, делятся на два типа: с 104 государственных университетов и 62 частных университетов. Но складывается ощущение, что Памук вслед за философом считает, что многознание уму не научает, потому что для него знание крепко связано с ежедневным, систематическим трудом, утонченной культурой, которая после установления республики исчезала.

Памук описывает много типажей новых европеоидов. Один знакомый, унаследовавший от своего отца, паши и одного из визирей последних лет Османской империи, такое громадное состояние, что ему не пришлось работать ни единого дня в своей жизни. Большую часть дня он ничего не делал, после обеда он, не торопясь облачался в костюм, заказанный в Париже или Милане, вдумчиво причесывал усы и совершал свое единственное за день деяние: отправлялся в отель «Хилтон», где два часа сидел в холле или кафетерии, пил чай и чувствовал себя, «как в Европе».

Другие богачи былых времен, которых он наблюдал в детстве, долго не могли успокоиться, когда им подавали колотый сахар вместо песка, или цвет носков служанки был неподобающий. Их отпрыски дрались в кофейне с рыбаками, били священника во французской школе, впоследствии многие из них, если их не успевали сдать в психиатрическую больницу где-нибудь в Швейцарии, кончали жизнь самоубийством.

Разумеется, на роль национальной элиты не годились ни эти ошметки империи османов, ни нувориши, заработанный капитал которых не сделал их уважаемыми людьми. Семьи наоборот стали претерпевать различного вида кризисы. Один брат, чтобы испортить вид из окна другому, адекватно, по закону, построил стену высотой с пятиэтажный дом. В Стамбул перебирались провинциалы, в 1960-е годы вместе с бурным ростом населения рванули и вверх цены на городскую землю: потомственные стамбульцы, сохранившие в собственности земельные участки, стали очень богаты. Памук рассказывает, что в семьях богатых судовладельцев не принято было обращаться в суд. Никакой западной конкуренции – организовывали вооруженные банды, которые старались запугать друг друга.

Также писатель вскрывает турецкий вариант «протестанской этики» — дело не в скромности, а в страхе перед государством. На протяжении веков османы в лице султанов рассматривало чрезмерно разбогатевших поданных как угрозу своей власти и при первой возможности стремились расправиться с ними, а имущество конфисковать. Разбогатевшие евреи, что давали займы государству, армяне и греки, занимавшиеся мелкой торговлей и ремесленничеством, хорошо помнили введенный в годы Второй мировой войны жестокий налог на собственность, лишивший их денежных накоплений и заставивший продать фабрики. Да еще страшные события 6-7 сентября 1955 года – погромы армянских, греческих и еврейских домов и торговых лавок: так была отмечена третья годовщина вхождения Турции в НАТО.

Несмотря на то, что Памук постоянно говорит о своей раздвоенности, что Восток и Запад в нём сошлись, мне кажется, что космополитом он так и не стал. Памук слишком турок. Это видно по его ответу, когда Глеб Шульпяков спрашивает его: «Шумная и пёстрая жизнь Стамбула, кажется, потому и пестра, что прикрывает некую пустоту. Как вы думаете?» Памук говорит: «Скорее, меланхолию (по- турецки «хюзюн»). Прошлое Османской империи было торжественным и победоносным, и по сравнению с ним настоящее сильно проигрывает… Вот отсюда, наверное, и рождается ощущение печали этого города в новое время. Отсюда болезненная реакция на любую критику».

Космополиту было бы небольно. Запад – для Памука скорее, лакмусовая бумажка, которая проявляет его турецкую ментальность. Впрочем, Стамбул у Памука – это одна из разновидностей тридевятого царства, некоего зачарованного мира, изолированного, неприступного.

Можно было бы сказать, что «Город воспоминаний» – это пазл, но это не так. В пазле есть заданность. Книга Памука похожа на мозаику, где осколки подбираются тщательно, и каждый из них оказывается нужным. Текст дополнен многочисленными чёрно-белыми фотографиями и гравюрами: маленький Орханчик с братом, мамой, бабушкой… лодки на Босфоре, Айя-София, разгромленные греческие лавки, чёрные глазницы полусгнившего дома, зубчатые стены крепости, бедняки с тяжёлыми тюками, похожие на грустных лошадей, запряжённые в арбы… Мотив двойничества преследует и Памука, и Гюлера. Самые удивительные фото – те, где от людей остаются их собственные тени, отражённые на мокрых мостовых, где стамбульцы превращаются в призраков.

И в этом контексте на их творчество можно взглянуть через русскую призму. Петербург Достоевского – Стамбул Памука. Мистицизм создателый запах с Босфора, теперь еще и наполняясь гарью сирийской пустыни, будут пытать Памука  и Гюлера до конца жизни.

Валерия Олюнина

Турецкий хюзун и армянский карот – антиподы?