Как Сирун Ерецян подарила новую жизнь армянской миниатюре
В феврале 2024 года в Центре армянского искусства в Глендейле открылась большая ретроспектива Сирун Ерецян. Её сын Арно говорил, что хотел успеть провести эту выставку «пока она ещё с нами». К тому времени художница уже не могла держать кисть: боковой амиотрофический склероз почти полностью лишил её возможности двигаться. Но сотни работ, книги и знаменитые армянские буквицы вновь собрали вокруг её имени тех, кому было важно её искусство.
История Сирун Ерецян — не только история тяжёлой болезни. Прежде всего это история художницы, сумевшей вдохнуть новую жизнь в древнюю армянскую традицию книжной миниатюры и сделать её понятной современному зрителю.
Сирун Ерецян родилась в 1951 году в Бейруте, выросла в армянском лагере беженцев Тиро, а после начала гражданской войны в Ливане переехала в США. Там она получила художественное образование, окончила Otis/Parsons Art Institute в Лос-Анджелесе и со временем выработала собственный художественный язык.
Сама Ерецян делит своё творчество на две большие линии — «солнечную» и «лунную».
В «лунных» работах возникают обезличенные фигуры, распятые женщины, бездомные, искалеченные судьбы, тревожные отголоски памяти о Геноциде армян и человеческом одиночестве. Эти картины не столько предлагают любоваться ими, сколько требуют внутреннего отклика.
Совсем другой мир открывается в её миниатюрах. Здесь исчезают страх и отчаяние; на первый план выходят насыщенные краски, павлины, фантастические птицы, древние орнаменты, цветы и буквы, будто сошедшие со страниц средневековых рукописей. Именно этот пласт её творчества сделал Сирун Ерецян известной далеко за пределами узкого художественного круга.
Не случайно армянский писатель и педагог Гарегин Белян говорил, что она не просто изображает миниатюру, а продолжает говорить на её языке:
«Одно из главных достоинств Сирун Ерецян заключается в её способности обращаться к многовековым художественным традициям, сохраняя при этом абсолютную творческую самостоятельность. Она никогда не повторяет прошлое буквально, а переосмысливает его свежо, интеллектуально и глубоко индивидуально».
Главным делом жизни Сирун Ерецян стало переосмысление армянской традиции орнаментированных буквиц — богато украшенных заглавных букв, которыми оформлялись средневековые рукописи.
К этой теме она пришла почти случайно. Однажды в семейный книжный магазин зашёл посетитель, искавший полный армянский алфавит, выполненный в духе древних миниатюр. Найти такую работу не удалось. Тогда Сирун решила создать её сама.
Так начался многолетний труд, со временем превратившийся в подлинное творческое призвание.
Ерецян обращалась к наследию средневековых армянских миниатюристов, изучала рукописи, символику животных, растений и орнаментов, но никогда не копировала старые образцы буквально. Она переносила этот язык в современность, создавая собственные композиции, в которых древняя традиция не музейно сохранялась, а продолжала жить.
Сама Сирун признавалась, что работа над буквами была для неё одновременно счастьем, медитацией и лекарством.
Настоящую известность художнице принёс созданный в 1991 году плакат с армянским алфавитом — Splendor of Aypupen. Все буквы армянского письма обрели в нём собственный характер и собственную интонацию. Каждая стала самостоятельной миниатюрой, наполненной птицами, животными, растительными орнаментами и мотивами, восходящими к средневековым рукописям.
Работа быстро стала знаковой. Репродукции разошлись по армянским общинам по всему миру. Алфавит появился в домах, школах, культурных центрах, на открытках и плакатах.
Позднее художница создала орнаментированные алфавиты и для других языков — английского, арабского, иврита, кириллицы и ещё нескольких письменностей. Всего таких алфавитов было семнадцать.
Итогом десятилетий работы стала книга Seeroon Darer, куда вошли сотни иллюстраций, а также рассказ об истории армянской книжной миниатюры и символике древних орнаментов.
Особое место в её работах занимают павлины — символ красоты, вечности и духовного возрождения. Именно из-за множества павлинов в её композициях художницу стали называть «Павлиньей леди».
История Сирун Ерецян неотделима от истории её семьи и того культурного пространства, которое они вместе выстраивали годами.
В 1977 году её муж Арут Ерецян вместе с братом основал армяноязычный журнал Abril. Постепенно вокруг него возникли типография, издательство, а затем и первый армянский книжный магазин Лос-Анджелеса — Abril Books.
Со временем магазин превратился в подлинный центр армянской диаспорной жизни. Здесь проходили книжные презентации, встречи с писателями, кинопоказы, концерты и лекции.
В 1995 году Сирун открыла Roslin Art Gallery, названную в честь великого армянского миниатюриста XIII века Тороса Рослина. Галерея быстро стала ещё одной важной точкой армянской культурной жизни Калифорнии. Здесь выставлялись более ста армянских художников, а сама Сирун нередко работала прямо в зале, за своим столом. Посетители могли видеть, как на их глазах рождаются новые миниатюры.
Позднее галерея переехала по соседству с Abril Books, и оба пространства фактически слились в единый культурный центр. Даже после закрытия галереи во время пандемии это семейное дело не исчезло: издательство Abril продолжает выпускать книги, сохранять архив художницы, издавать её альбомы и распространять репродукции, открытки и другие издания с её работами.
В 2012 году у Сирун Ерецян диагностировали боковой амиотрофический склероз. Болезнь постепенно лишила её возможности рисовать, писать и говорить. Для художницы это могло стать концом творчества. Но стало его новой формой.
Освоив специальную систему управления компьютером при помощи движения глаз, она начала писать тексты: сначала для общения с друзьями и семьёй, а затем и как самостоятельные литературные высказывания. Так появились книги Word Weaving & Black Chair Confessions и Evolution Is My Revolution.
Сирун признавалась, что не собиралась становиться писателем. Просто другого способа говорить у неё больше не осталось.
Даже оказавшись прикованной к инвалидному креслу, она продолжала создавать — уже не кистью, а взглядом. Поэтому её история воспринимается сегодня не как рассказ о болезни, а как свидетельство редкой внутренней свободы: для Сирун Ерецян творчество оказалось сильнее физических ограничений.
Именно на пересечении памяти, боли, веры в красоту и упорного труда складывается её художественное кредо. Ниже — её собственный творческий манифест, в котором она объясняет, что для неё значит искусство.
Сирун Ерецян
Что для меня искусство
Я — армянка, родившаяся в Ливане и живущая в Америке. Одновременно «чужая» и «своя». Уже более тридцати лет моим домом остаётся Калифорния — место, вобравшее в себя людей со всего мира. Это огромный организм, дружелюбный и в то же время отчуждённый, постоянно меняющийся и никогда не останавливающийся.
Для меня искусство — это волшебная паутина жизни, смерти и возрождения.
Почти тридцать лет живопись остаётся моей самой сильной зависимостью. Я отдаю ей каждое мгновение своей жизни.
Все мои работы — результат внутреннего и внешнего путешествия, непрерывной эволюции, смены состояний, поисков себя и собственного художественного языка.
Я обращаюсь к искусству доисторических наскальных рисунков. Прежде всего меня привлекают человеческие фигуры. Я словно возвращаю их к жизни, переосмысливая древние изображения и создавая собственные графические композиции с их «каменной» пластикой.
Я обращаюсь к искусству моей исторической родины — армянским иллюминированным рукописям IV–XIX веков, этим бесценным сокровищам, которые, как мне кажется, мировое искусство до сих пор не оценило по достоинству. Вместо того чтобы, как это делали средневековые мастера до появления книгопечатания, копировать миниатюры в их первоначальном размере, я перенесла их в крупный формат и создала собственную художественную интерпретацию.
Особенно меня завораживают богато украшенные инициалы. Они приводят меня в настоящий творческий восторг. Я придумываю буквы, которых никогда не существовало в рукописях, заново осмысляю уже известные формы, развиваю их и умножаю.
Кропотливое искусство книжной миниатюры когда-то украло годы жизни у своих создателей. Я же добровольно прожила эти «украденные годы», посвятив их этому искусству.
Но моё искусство не знает национальных границ.
Я пишу картины, в которых отражаются моё время и моё пространство. Особенно меня волнует тема бездомности — состояние человека, лишённого дома, голоса и ощущения принадлежности.
Я пишу о травме, пережитой в детстве, когда жила в лагере для беженцев. Эта трагедия не осталась в прошлом — она существует и сегодня во всём мире, хотя многие предпочитают её не замечать. В моих работах она чаще всего проявляется через человеческие лица и головы.
Я пишу о распятии женщин. Это не полемика с христианством и не переосмысление религиозного сюжета. Это рассказ о том, через что проходит девочка, становясь женщиной, — о страданиях, знакомых миллионам женщин, в том числе и в так называемых развитых обществах. Только их раны находятся не на ладонях и ступнях, а глубоко внутри.
Я пишу и просто потому, что мне нравится писать. Это картины о единстве человека и природы — о море, животных, раковинах и прежде всего о женщинах, вплетённых в паутину. В ту самую паутину, которую мы сами создаём.
Когда я работаю, я никогда не ставлю перед собой цель понравиться зрителю.
Я не принадлежу ни к одному художественному течению, школе или «изму». Я живу в эпоху, когда существуют все направления одновременно. Я неизбежно поднимаюсь по лестнице, которую построили художники прошлого. Во мне есть понемногу от каждого из них, поэтому меня, как любого современного художника, будут сравнивать с другими. Взгляды великих мастеров всегда обращены на нас.
Я никогда не принимала правила абсурдного коммерческого мира современного искусства. Стоит художнику добиться признания благодаря одному стилю, как рынок требует бесконечно повторять самого себя — создавать копии собственных копий, бесконечные вариации на одну тему, пока творчество не превращается в ремесло ради денег, а художник не начинает торговать самим собой.
Я не верю в «быстрое искусство», которое сегодня так часто называют высоким. Настоящая живопись должна рождаться медленно, кропотливо, вдумчиво и с любовью.
Картины похожи на детей. Они должны быть разными, как листья одного дерева.
Зритель, коллекционер, человек, который смотрит на произведение искусства, так же важен, как и художник. Но я не стремлюсь заставить его расслабиться, вдохновиться, встревожиться или испытать потрясение. Я не ставлю перед собой задачу кого-либо шокировать.
Я не верю художественным критикам и арбитрам вкуса. Многие из них прекрасно пишут и умеют красиво объяснять картины, но слишком часто бесконечные интерпретации подменяют собой само произведение и постепенно формируют у публики шаблонное восприятие искусства.
Моими музами остаются древнее и современное искусство, изменчивое, несовершенное, естественное и глубоко человеческое искусство самой жизни.
Моя повседневность обращена одновременно внутрь и наружу. Это постоянный поиск равновесия между красотой и уродством, между реальностью и сюрреализмом.
В своём искусстве я придерживаюсь принципа «чем больше, тем лучше», а не «чем меньше, тем лучше». Через это безмолвное и неподвижное окно, эту сцену, драму и иллюзию, через моё бессмертное время, через грустную и радостную музыку моих глаз я стремлюсь осмыслить и искусство, и саму жизнь.
Моё искусство — это я сама. Его невозможно определить одним словом. Оно многолико, изменчиво и постоянно развивается. Все мои работы складываются в единое художественное целое, а каждая картина — лишь одна из его частей.
Источники:
Seeroon Yeretzian’s “Home Sweet Home” Exhibit Celebrates LA;
Family celebrates opening of new location for Roslin Art Gallery;
Critically Acclaimed Armenian American Artist Seeroon Yeretzian Unveils Solo Exhibit in California;
Լոյս տեսած է ամերկահայ Սիրուն Երէցեանի՝ «աչքերով» գրուած գիրքը;
‘timeful: a seeroon yeretzian retrospective’ Pays Tribute to Unique Artist.