Керопэ Патканов: от красного бешмета до кресла в Академии наук
У многих людей жизнь складывается как будто по заранее написанному плану. Однако за этой прямолинейностью в судьбе Керопэ Петровича Патканова скрывается нечто куда более сложное — путь человека, взявшего на себя труд сохранить то, что могло бесследно раствориться в веках: письменную память целого народа.
Он родился 4 (16) мая 1833 года в Нахичевани-на-Дону — городе, основанном меньше шестидесяти лет назад армянскими переселенцами из Крыма, которых Екатерина Великая пригласила на донские земли. Указом 1779 года армяне получили здесь право строить церкви, вести торговлю и говорить на родном языке. Так на Дону возник Нор-Нахичеван — «новый Нахичевань», маленький город с большой памятью, и именно здесь, в этой особой среде армянской диаспоры, сохранявшей свой язык и веру на периферии Российской империи, сформировалась семья, давшая русской науке одного из крупнейших востоковедов XIX века.
Фамилия Патканян — в русскоязычной огласовке Патканов — сама по себе хранит любопытную историю. Предок рода, Тер-Петрос, служил священником в Галате, армянском предместье Константинополя. Семейное предание сохранило эпизод: во время погромов, которые в XVII столетии устраивали в городе янычары, натравленные католическими миссионерами, добивавшимися обращения армян, Тер-Петрос укрыл в своей церкви сто с лишним человек. Неистовавшие янычары в церковь не заглянули. За то, что под его покровительством люди остались живы, Тер-Петрос получил арабское прозвание Минасиб — «достойный», «пристойный». Когда же в следующем поколении трое его правнуков отправились учиться в Венецию, в единственную тогда армянскую академию при монастыре мхитаристов, настоятель счёл мусульманское по звучанию прозвище неприличным для воспитанников. Он заменил его армянским эквивалентом, производным от глагола паткатмъ — «приличествую, приспособляюсь». Так возникла фамилия Патканян.
Один из тех трёх, Серафим, прапрадед Керопэ по восходящей линии, стал человеком неожиданного призвания. Не приняв монашества — к которому венецианский устав его принуждал — он сбежал обратно в Константинополь, а затем, спасаясь от преследований местных католиков, добрался до Тифлиса, где открыл первую армянскую школу. Он учил детей родному языку, пению и игре на флейте и скрипке. Молва о его голосе дошла до грузинского царя Ираклия II, который захотел его услышать. Серафим пел при дворе так, что царь распустил прежних придворных музыкантов, велел ему являться к столу ежедневно и в конце концов устроил его женитьбу за свой счёт. Один из гимнов Серафима — «Страшный гнев Божий», написанный акростихом его имени и описывавший набег персидского Ага Мухаммад-хана — впоследствии был издан в Москве отдельной книгой.
Свой путь Керопэ начал в Ставрополе, где отец преподавал армянский язык и Закон Божий, исполняя одновременно функции миссионера среди армян, рассеянных по черкесским аулам. Когда мальчику исполнилось десять, в 1843 году, он отправился в Москву — в Лазаревский институт восточных языков. Путь лежал с купеческим обозом: другого способа добраться не было. Купцы, которым поручили присматривать за мальчиком, обращались с ним скверно. В какой-то момент он решил бежать: улучил ночь, спрыгнул с повозки и побежал по степи. Далеко уйти не вышло. Огромные пастушеские собаки, привлечённые ярким красным бешметом, в котором был одет беглец, чуть его не разорвали — спас пастух, успевший вмешаться вовремя. Купцы пристыдились и стали обращаться лучше. Этот красный бешмет потом долго ему вспоминался: в больших городах на стоянках любопытные принимали мальчика в диковинном восточном костюме за циркового фокусника и шли за ним толпой, приводя в полное замешательство.
Переход от ставропольской вольницы к закрытому институту с его строгостями дался болезненно. Он пытался бежать и оттуда — дважды. Первый раз его поймали гдe-то у Охотного ряда. После второй поимки он убедился, что выхода нет, и занялся учёбой всерьёз. В последних классах он стал первым или вторым учеником. Языки давались ему с поразительной лёгкостью. Французский он выучил самостоятельно, тайком, главным образом по ночам, чтобы не стать объектом насмешек товарищей. Когда он явился сдавать экзамен, весь класс расхохотался: произношение у него было чудовищное. Тем не менее знание языка оказалось ничуть не хуже, чем у тех, кто занимался им официально несколько лет. Точно так же, уже в выпускном классе, он взялся за немецкий.
В январе 1851 года Керопэ поступил в Дерптский университет на камеральный факультет — в то время там существовало несколько армянских стипендий, учреждённых петербургской армянской церковью и меценатом Акимовым, который мечтал вырастить образованное армянское духовенство. По академической части Керопэ почти ничего не делал. Студенческая жизнь, которую он никогда прежде не видел, захватила его целиком. Зато немецкий язык он освоил до такой степени, что он стал для него языком обыденным — и именно тогда появились первые переводы на армянский из Гёте, Шиллера и Беранже. Рядом с ними — собственные стихи на армянском: о студенческой дружбе, о вине, о любви к родине. Многие из них, положенные на мелодии, разошлись по армянским компаниям и пелись ещё долгие годы. Самое известное его стихотворение того времени — перевод стихотворения Томаса Мура «Последняя роза», написанный для Анны Акимовой, дочери московского мецената, в которую он влюбился, преподавая детям Акимова армянский язык. Этот текст потом пели по всему Кавказу. Когда в 1855–1857 годах Рафаэл Патканян выпустил в Петербурге сборник стихов под псевдонимом «Гамар-Катипа», часть стихотворений Керопэ вошла туда тоже: буква «К» в этом псевдониме была его инициалом — Гавриил, Керопэ, Рафаэл.
Акимов, узнав о литературных занятиях стипендиата, понял, что священника из него не выйдет, и прекратил выплаты. Из Дерпта Керопэ уехал в Петербург, несколько месяцев служил дьячком при армянской церкви, потом вернулся на Кавказ, сдал гимназические экзамены ещё раз — и поступил в Главный педагогический институт, на этот раз на стипендию Кавказского комитета. Там, в 1853–1857 годах, он систематически изучал русскую, французскую и немецкую литературу, освоил английский и итальянский и вышел со званием старшего учителя.
Окончив институт, он занял должность учителя русской словесности в Закавказском девичьем институте в Тифлисе. Он застал там примечательные нравы: ученицы старших классов знали наизусть произведения Пушкина и только их — из его сочинений их спрашивали, из них диктовали, из них задавали сочинения. Другие тексты они читали с трудом и писали с ошибками. Керопэ переломил это, постоянно менял авторов, ставил строгие оценки, пересаживал шалунов на передние скамейки, заставил готовиться по-настоящему. Директриса была недовольна, ученицы поначалу тоже. Уже потом они украшали тетради по его предмету ленточками и посылали к нему делегации с просьбой преподавать и в других классах. В какой-то мере методику он позаимствовал у Шарлотты Бронте — из романа The Professor, в котором описывался молодой учитель, отказавшийся делать скидку студенткам на красоту и кокетство. Летом 1858 года, уехав в отпуск, он обвенчался в Петербурге с Анной Акимовой — тайная помолвка, которая тянулась с институтских лет. Этот брак освободил его от материальных тревог и открыл возможность заниматься наукой всерьёз.
В 1859 году он опубликовал в Академии наук первый систематический каталог армянской литературы — на французском языке, охвативший период с V по XVII век. С осени 1861 года стал преподавать армянскую словесность в Петербургском университете: кафедра осталась без профессора, и факультет предложил ему заполнить это место. Начиная с этого момента его жизнь приобрела тот ритм, который оставался почти неизменным следующие три десятилетия.
В 1863 году он защитил магистерскую диссертацию «Опыт истории династии Сасанидов по сведениям армянских источников». Это был методологически важный шаг: он показал, что армянские хроники содержат сведения, недоступные из персидских или греческих источников, и что арменистика способна пролить свет на историю соседних народов. Год спустя последовала докторская диссертация «Исследование о составе армянского языка». Её значение трудно переоценить в том историческом контексте: середина XIX века в европейской науке была временем торжества сравнительно-исторического языкознания. Принадлежность армянского языка к индоевропейской семье признавалась теоретически, однако вопрос о его месте внутри этой семьи оставался дискуссионным: одни причисляли его к иранской ветви, другие — к греческой. Патканов, опираясь на строгий анализ грамматического строя, убедительно показал, что армянский язык занимает самостоятельное место среди индоевропейских и не является диалектом или ответвлением ни персидского, ни греческого. Речь шла о признании языковой и культурной самостоятельности народа. Впоследствии он развил эту линию, первым среди отечественных арменистов настояв на необходимости систематического изучения армянских диалектов — в том числе потому, что современный письменный язык, как он указывал, восходит к одному историческому диалекту и не может представлять весь языковой массив.
С 1871 года Патканов стал экстраординарным профессором Петербургского университета, с 1872-го — ординарным. Параллельно, начиная с 1861 года, преподавал армянский язык кавказским воспитанникам столичных учебных заведений, а с 1872 года выполнял обязанности цензора армяноязычных изданий. С 1867 по 1882 год нёс должность секретаря Восточного отделения Императорского Русского Археологического общества, а с 1882 по 1885 год — управляющего отделением. Благодаря его усилиям Восточное отделение получило около семи тысяч рублей из средств, оставшихся после третьего международного съезда ориенталистов, проходившего в Петербурге в 1876 году, — это дало отделению собственный специальный капитал.
Он читал четыре курса: армянский язык, историю армянского народа, историю армянской литературы и историю Персии. На протяжении почти двух десятилетий через его лекции прошло несколько поколений студентов. Среди его учеников был Николай Марр — будущий академик, основатель петербургской школы кавказоведения. Другой ученик, Степан Малхасянц, впоследствии создал один из важнейших армянских толковых словарей.
Параллельно с преподаванием и начиная с 1860 года он регулярно ездил работать в европейские библиотеки — в Венецию, Мюнхен, Париж, Вену. Познакомился с большинством известных арменистов Европы, с которыми потом состоял в постоянной переписке. По поручению Петербургской Академии наук он переводил армянских историков на русский язык — с грабара, классического древнеармянского языка церкви и учёных, мало понятного даже образованным армянам того времени. Перевёл и издал с примечаниями труды Мовсеса Каганкатваци («История Агван», 1867), монаха Магакии («История монголов», 1871), Мхитара Айриванеци («Хронологическая история», 1869). В двухтомной «Истории монголов по армянским источникам» (1873–1874) он собрал и систематизировал все сведения о монгольских завоеваниях, рассеянные по армянским средневековым хроникам. За работу по монгольскому периоду он получил медаль Императорского Русского Археологического общества. К работе над «Историей монголов» его привлёк найденный им в Эчмиадзинском монастыре текст инока Магакии о монгольском нашествии — случайная находка, потянувшая за собой годы изучения обширной европейской литературы по этой теме.
Столь же непреднамеренным образом началось его увлечение клинописью. Успехи ассириологии на Западе заинтересовали его настолько, что он принялся за самостоятельное изучение клинообразных надписей и в итоге не только следил за работами западных исследователей, но и сам публиковал результаты. В 1877 году вышел его перевод «Армянской географии VII века» — памятника, известного под названием «Ашхарацуйц» («Описание мира»). Именно Патканову принадлежит заслуга атрибуции этого текста: прежде «Ашхарацуйц» приписывался знаменитому Мовсесу Хоренаци. Патканов, опираясь на внутренние свидетельства самого памятника, аргументированно показал, что тот написан в первой половине VII века, и предложил считать его автором Ананию Ширакаци — географа, математика и космографа того же времени. За перевод он был удостоен большой серебряной медали Археологического общества.
В 1873 году на первом съезде ориенталистов, проходившем в Париже, он выступил с докладом о Ванских клинообразных надписях и об изучении армянского языка во Франции и Германии. В 1883 году опубликовал специальное исследование о клинообразных надписях ванской системы, обнаруженных на территории России. В 1887 году вышла монография о цыганских диалектах Закавказья — боша и карачи. Это последнее исследование стоит несколько особняком: оно показывает, что Патканова интересовала не только «большая» история с её хрониками, но и языковые судьбы малых групп, сохранивших свою речь на краях нескольких цивилизаций. В 1882 году он стал одним из редакторов бельгийского журнала Muséon, выходившего в Лёвене, — международного издания, посвящённого востоковедению и религиоведению. А 7 декабря 1885 года был избран членом-корреспондентом Императорской Санкт-Петербургской Академии наук по разряду восточной словесности.
В последние годы Патканов работал через силу. Трёхлетняя болезнь медленно подтачивала его силы, а он, по свидетельству близко знавших его, почти не отдавал себе отчёта в безнадёжности своего положения и продолжал заниматься. 2 (14) апреля 1889 года он умер в Петербурге. Ему было пятьдесят пять лет. Похоронили его на Смоленском армянском кладбище. В Матенадаране — знаменитом ереванском хранилище рукописей — до сих пор хранится фонд из 628 связанных с ним документов.
Он не принадлежал к людям, склонным говорить о себе. Но те, кому случалось узнать его поближе, отмечали качество, на первый взгляд неочевидное: он ощущал себя человеком вполне русским. «Я патриот не меньше вашего», — говорил он, когда того требовал случай. Он почти никогда не публиковался на европейских языках, хотя прекрасно ими владел: его интересовала русская аудитория, русская наука, русское просвещение. Все его крупные работы были в итоге переведены за рубежом без каких-либо усилий с его стороны.
Однажды, говоря о положении востоковедения в России, он заметил: «Мы имеем учёных в изобилии, но не имеем публики, которая интересовалась бы специальными знаниями». Он работал для будущего, в расчёте на читателя, которого ещё не было.
Его кузен Рафаэл Патканян писал стихи о национальном освобождении и был голосом тоскующего народа. Сам Керопэ в молодости тоже писал — и песни его пели по всему Кавказу. Но он всё же выбрал науку. В конечном счёте оба занимались одним делом — сохранением того, что уходит.
Источники
Веселовский Н. Керопэ Петрович Патканов // Записки Восточного Отделения Императорского Русского Археологического Общества. Том пятый. 1890. СПб.: Типография Императорской Академии Наук, 1890—1891. С. 243—263.
Августин (Никитин), архимандрит. Армянская христианская община в Петербурге // Нева. — 2010. — № 12 ; 2011. — № 1. — URL (дата обращения: 17.03.2026).
Шагинян А. К. Патканов Керопэ Петрович // Биографика СПбГУ : [сетевой биогр. словарь историков С.-Петерб. ун-та XVIII–XX вв.] / рук. проекта А. Ю. Дворниченко, отв. ред. Е. А. Ростовцев. — Санкт-Петербург, 2012–. — URL (дата обращения: 17.03.2026).
Авeтисян В. Ашхарацуйц — Армянская география: история издания и изучения // Вне строк : [информ. портал]. — 2017. — 8 июня. — URL (дата обращения: 17.03.2026).
Патканов Керопэ Петрович // Энциклопедия фонда «Хайазг» : [сайт]. — URL (дата обращения: 17.03.2026).
Патканов Керопэ Петрович // Энциклопедия фонда «Хайазг». Лазарь : [сайт]. — URL (дата обращения: 17.03.2026).
