Литературная история Армянского переулка. XX век
Продолжаем говорить о том, как Армянский переулок был связан с литературой.
В XX веке здесь обосновалось Российское телеграфное агентство — легендарное РОСТА, где трудились Константин Паустовский, Рувим Фраерман, Владимир Маяковский и другие деятели культуры и искусства. Позднее переулок стал частью текстового мира, просочившись в произведения Ильи Ильфа и Евгения Петрова, а также Юрия Нагибина.
РОСТА. Армянский переулок, 13
Российское телеграфное агентство — РОСТА — было создано в 1918 году как информационное агентство Советской России. После переезда столицы в Москву оно размещалось в гостинице «Метрополь», затем в Милютинском переулке. В 1923 году РОСТА перебралось в дом № 13 в Армянском переулке.
С РОСТА был связан детский писатель Рувим Фраерман («Дикая собака Динго, или Повесть о первой любви»). В начале 1920-х годов он работал корреспондентом агентства в Батуми, а в 1923 году был переведён в Москву и занимался провинциальной информацией. Осенью того же года в агентство пришёл Константин Паустовский. Их дружба началась ещё на юге и продолжалась много лет.
О появлении Паустовского в редакции вспоминала жена писателя, Валентина Фраерман, в очерке «Годы РОСТА»:
«Тусклый октябрьский вечер. Я работала в то время секретарём в редакции провинциальной информации РОСТА. Дежурство моё кончилось, и я собиралась домой. Вдруг дверь в редакцию отворилась, и вошёл Р.И. Фраерман, а с ним незнакомый мне человек невысокого роста. И очень элегантно одетый: серое в стрелку английское пальто, синие брюки клёш (по моде того времени) и на голове фуражка с крабом. Он был близорук и щурился, рассматривая нашу крошечную, не очень уютную редакционную комнату.
Элегантность посетителя особенно подчеркивалась небрежной одеждой Фраермана, на нём были старые, партизанские широкие брюки и коричневая сатиновая, очень поношенная толстовка, перепоясанная чем-то вроде верёвки.
Эта элегантность мне не понравилась — мы считали в те годы её признаком буржуазным.
— Позвольте вам представить, — прервал мои впечатления Фраерман, — Константин Георгиевич Паустовский, превосходный журналист и молодой писатель. Я его рекомендовал редактором в вашу редакцию. С начальством вопрос уже согласован. А вас, как предместкома, я прошу поддержать кандидатуру при её обсуждении на месткоме.
Через несколько дней Константин Георгиевич приступил к работе. Пришёл он рано. Комната была ещё не убрана. Новый редактор сам вычистил пепельницу. Аккуратно разложил справочники и взял папку свежих телеграмм — они горкой лежали на столе. Я предварительно объяснила ему, как мы классифицируем информацию, и дала тематический вопросник. Он просмотрел его внимательно и стал читать телеграммы. Быстро сделал разметку по вопроснику и попросил вызвать машинистку. Диктовать он стал сразу, не делая никаких поправок на оригинале, часто искажённом на телеграфе.
Быстрота его работы удивляла всех. И нередко другие редакторы этим пользовались: трудные, не очень срочные сообщения они подбрасывали к дежурству Паустовского. Он приходил в своё время и быстро ликвидировал завал, никогда не обижаясь ни на кого за эту лишнюю работу».
Константин Паустовский проработал в агентстве до 1931 года. Позднее он написал очерк «Говорит ТАСС», к котором перечислил качества, которые, по его представлению, определяли работу в организации: современность, быстрый темп, новая техника, большое количество способных сотрудников и чувство товарищества.
В доме № 13 находилось также общежитие РОСТА. Здесь жил Михаил Левидов — журналист, фельетонист, писатель, драматург и заведующий иностранным отделом агентства. В московском адресном справочнике 1926 года его квартира указана по адресу Армянский переулок, 13.
Рувим Исаевич Фраерман (1891–1972), Константин Геогриевич Паустовский (1892–1968), Михаил Юрьевич Левидов (1891–1942).
«Окна сатиры РОСТА»
С домом № 13 Армянского переулка связана и история «Окон сатиры РОСТА» — агитационных плакатов, которые появились в Москве осенью 1919 года. Их вывешивали в витринах, превращая оперативную информацию о событиях в короткие тексты и последовательные серии рисунков. Первые «Окна» создавались как увеличенные страницы сатирического журнала; позднее сформировался их характерный формат — несколько изображений, объединённых одной темой и сопровождаемых стихотворным текстом.
В работе над «Окнами» участвовали художники Михаил Черемных и Иван Малютин, а также Дмитрий Моор, Амшей Нюренберг, Антон Лавинский и другие. В октябре 1919 года к проекту присоединился Владимир Маяковский. Он писал большую часть текстов, создавал рисунки и руководил литературно-тематической работой над плакатами. Всего с 1919 по 1922 год было выпущено около 1500 «окон».
Ильф и Петров: Армянский переулок в «Двенадцати стульях»
С РОСТА был связан и ранний журналистский опыт Ильи Ильфа и Евгения Петрова: оба работали в Одессе, где сотрудничали с местными информационными изданиями, в том числе с ЮгРОСТА (Южное отделение Российского телеграфного агентства). Позднее они перебрались в Москву и стали сотрудниками газеты «Гудок» (находился на Старой Басманной улице).
Сам Армянский переулок вошёл в литературную историю Ильфа и Петрова через их главное произведение — «Двенадцать стульев». В романе есть 2-й Дом Старсобеса — учреждение для престарелых, разместившееся в бывшем особняке Кисы Воробьянинова. Одним из московских прототипов этого дома считают усадьбу Гагариных — Тютчевых в Армянском переулке, 11.
После 1920 года в бывшей усадьбе действительно работал Дом социального обеспечения имени Н.А. Некрасова. В романе от этого реального учреждения остались узнаваемые детали: дом для старух, казённый быт, необычные двери и другие особенности интерьера:
«Пройдя фасадные комнаты воробьяниновского особняка быстрым аллюром, Остап нигде не заметил орехового стула с гнутыми ножками, обитого светлым английским ситцем в цветочках. По стенам утюженного мрамора были наклеены приказы по дому №2 Старсобеса. Остап читал их, время от времени энергично спрашивая: "Дымоходы прочищаются регулярно? Печи в порядке?" И, получая исчерпывающие ответы, двигался дальше.
Инспектор пожарной охраны усердно искал в доме хотя бы один уголок, представляющий опасность в пожарном отношении, но в этом отношении вcё было благополучно. Зато розыски были безуспешны. Остап входил в спальни. Старухи при его появлении вставали и низко кланялись. Здесь стояли койки, устланные ворсистыми, как собачья шерсть, одеялами, с одной стороны которых фабричным способом было выткано слово "Ноги". Под кроватями стояли сундучки, выдвинутые по инициативе Александра Яковлевича, любившего военную постановку дела, ровно на одну треть.
Все в доме № 2 поражало глаз своей чрезмерной скромностью: и меблировка, состоявшая исключительно из садовых скамеек, привезённых с Александровского, ныне имени Пролетарских субботников, бульвара, и базарные керосиновые лампочки, и самые одеяла с пугающим словом "Ноги". Но одно лишь в доме было сделано крепко и пышно: это были дверные пружины.
Дверные приборы были страстью Александра Яковлевича. Положив великие труды, он снабдил все без исключения двери пружинами самых разнообразных систем и фасонов. Здесь были простейшие пружины в виде железной штанги. Были духовые пружины с медными цилиндрическими насосами. Были приборы на блоках со спускающимися увесистыми дробовыми мешочками. Были ещё пружины конструкций таких сложных, что собесовский слесарь только удивленно качал головой. Все эти цилиндры, пружины и противовесы обладали могучей силой. Двери захлопывались с такою же стремительностью, как дверцы мышеловок. От работы механизмов дрожал весь дом. Старухи с печальным писком спасались от набрасывавшихся на них дверей, но убежать удавалось не всегда. Двери настигали беглянок и толкали их в спину, а сверху с глухим карканьем уже спускался противовес, пролетая мимо виска, как ядро».
Есть и непосредственное свидетельство человека, который видел этот дом ещё в начале 1920-х годов. Журналист Михаил Штих, работавший вместе с Ильфом в «Гудке», вспоминал, как они возвращались из редакции и шли по Армянскому переулку. Штих описывал старый двухэтажный особняк, его двор и чугунно-каменную ограду, а позднее, прочитав «Двенадцать стульев», узнал в романе знакомые приметы. Среди них он называл старушечью форму, необычные двери со сложными механизмами и музыкальные сцены с хором старух:
«Мы с Ильфом возвращались из редакции домой и, немножко запыхавшись на крутом подъёме от Солянки к Маросейке, медленно шли по Армянскому переулку. Миновали дом, где помещался военкомат, поравнялись с чугунно-каменной оградой, за которой стоял старый двухэтажный особняк довольно невзрачного вида. Он чем-то привлёк внимание Ильфа, и я сказал, что несколько лет назад здесь была богадельня. И поскольку пришлось к слову, помянул своё случайное знакомство с этим заведением… – меня уговорили принять участие в небольшом концерте для старух…
…К моему удивлению, Ильф очень заинтересовался этой явно никчёмной историей. Он хотел её вытянуть из меня во всех подробностях. …Я вспомнил, как в комнату, где стояло потрёпанное пианино, бесшумно сползались старушки в серых, мышиного цвета, платьях и как одна из них после каждого исполненного номера… кричала “Биц!” Ну, и ещё последняя, совсем уж пустяковая деталь: парадная дверь была чертовски тугая и с гирей-противовесом на блоке. Я заприметил её потому, что проклятая гиря… чуть не разбила мне футляр со скрипкой…»
Юрий Нагибин и «Дом № 7»
Для Юрия Нагибина Армянский переулок был частью собственной биографии. Писатель родился в 1920 году в доме № 9 и провёл здесь детство и юность. Одним из запомнившихся ему зданий был дом № 7 — доходный дом княгини Елизаветы Абамелек-Лазаревой. Нагибин видел его с Малого Златоустинского переулка и позднее написал о нём рассказ «Дом № 7», вошедший в сборник «Переулки моего детства».
В рассказе важен сам образ дома в детской памяти: его положение на подъёме, высокий угол, свет и перспектива улицы. Армянский переулок здесь становится частью личной географии Москвы, которую Нагибин сохранил в автобиографической прозе:
«Неужели в самом деле могло быть, чтобы всякий раз, когда я выходил к Армянскому переулку из Златоустинского — а это случалось нередко, — небо оказывалось ярко-синим, в белых чистых облаках, и угол высокого дома № 7, золотистый от солнца, плыл навстречу им по небесному кобальту? Я имею в виду угол дома на высоте последнего этажа, под крышей. Иногда там блистали сосульки, свешивающиеся с карниза, но чаще вызолоченная гладь стены была по-летнему сухой. <…>
Венчая собой крутизну, дом становился выше и величественней, нежели на самом деле, хотя он и так был самым рослым домом в Армянском переулке. Его светлый угол под крышей, плывущей по сини небес, был так высок, что приходилось задирать голову, дабы любоваться им. И то крошечное головокружение, какое испытываешь, оставаясь долго с задранной головой, входило в ощущение неизменно постигавшего меня счастья, даже усиливало его.
Но отчего испытывал я счастье, что рисовалось моему воображению, наполняло всего меня трепетом, надеждой, восторгом? Выше я обмолвился словом “плыл”. Да, угол дома плыл, ибо плыло на него небо с облаками. Самое нехитрое — предположить, что мне зрилось море и нос корабля — непременные атрибуты детской романтики. До поры я и довольствовался этим простым объяснением, пока вдруг не вспомнил, что никогда не испытывал любви к морю. <…>
То был прескверный апрельский день, один из тех дней, когда весна будто признается в своем бессилии настать. Пухлые серые тучи, напоминающие грязную вату оконных межрамий, слякоть, скользкий воздух, оседающий противно холодной влагой чужих слёз на лице, и под стать окружающему — сырость и муть на душе. Сейчас всё это здорово объясняется давлением — атмосферным и кровяным, но легче почему-то не становится. Я тащился вверх по Златоустинскому тяжёлой походкой грузного, пожилого человека, и переулок не вызывал во мне ни радостных, ни печальных дум. Тут что-то строили, и дощатый забор вокруг стройки и дощатый настил вместо тротуара по четной стороне делали вовсе чужим этот переулок, к тому же сменивший имя.
Добравшись до Армянского, я увидел, что в небесной хмари открылись полыньи-просветы и самая большая полынья, — синь, подернутая белой кисеей, — приходится как раз на дом № 7. Я сдержал шаг — чёткий, резкий угол дома по-прежнему сильно рассекал пространство.
И вовсе не радостная память, не былое вспыхнуло во мне, а живое, принадлежащее моей нынешней душе чувство счастья. И уже не властен был надо мною тревожный день чёрной весны со всем своим ненастьем, и все ненастье состарившегося во мне времени ничего не могло поделать со мной. Оттого, что я знал теперь разгадку тайны, ликование мое ничуть не тускнело. Море, корабль — какая чушь! Прямой срез стены обладал одним свойством: он дарил ощущение, что за ним находится неведомое, манящие, незнаемые дали. И не скажешь, что это — пространственные или душевные дали, самая главная любовь или истина, сделающая тебя наконец-то равным себе. Ничего не кончилось, впереди ещё так много всего! — вот что обещал угол дома посреди неба. Почему этот угол, а не другой? Право, не знаю, да это и не важно. У каждого человека есть свой угол. Ужасно, если его нет. И ужасно, если когда-нибудь я не обнаружу ничего за углом моего дома, — значит, я сдался. Но пока я откликаюсь углу дома в синеве, и верю, что за ним — дали, и слышу их зов, я ещё способен к жизни, слезам, творчеству».
За два столетия Армянский переулок успел побывать местом семейной жизни, редакционной работы, литературных встреч и частью пространства, которое писатели переносили на страницы своих книг. XXI век ещё продолжается — его история в переулке пока остаётся открытой.