Память в деталях: оборона Вана и исход семьи Джрбашян
Наша выставка «Культура памяти: между прошлым и настоящим» продолжает собирать личные истории, через которые память о Геноциде армян раскрывается не только как исторический факт, но и как человеческий опыт. С самого начала для нас было важно показать, что за архивами, документами и датами стоят судьбы конкретных людей, семей и поколений. Выставка задумывалась как движение от исторического документа к живому переживанию — к памяти, сохраняющейся в семейных рассказах, фотографиях и воспоминаниях. Одно из таких бесценных свидетельств передал музею наш коллега — это книга-воспоминание, бережно хранящаяся в его семье. Она написана на армянском языке и содержит мемуары его предков, живших в легендарном Ване.
Приведённый ниже фрагмент — взгляд на события 1915 года глазами ребёнка, которому тогда было всего четыре-пять лет. Этот отрывок о мужестве ванцев, сумевших в условиях осады и нехватки оружия организовать оборону города и дать отпор турецким войскам. Но одновременно это очень личная и щемящая история о повседневности на фоне катастрофы: о «сапогах с хвостиками», купленных детям перед тяжёлым исходом в Восточную Армению, о дороге в карманах хурджина на спине коровы и о первой мальчишеской стрижке в Аштараке.
Несовершеннолетний убийца
Мой брат Аршавир был красивым ребёнком. Он был первенцем моих родителей, поэтому все его очень любили и баловали — проще говоря, потакали ему. В школе он вёл себя плохо, часто пропускал уроки, плохо учился, а большую часть дня проводил в играх, из-за чего родители нередко оказывались в неловком положении. Однако при всём этом у Аршавира были и хорошие качества. Он был смелым, ловким и всегда с готовностью выполнял поручения старших, особенно если в них присутствовал элемент опасности. Именно в таких случаях он справлялся безупречно.
Например, в Ване армяне по вечерам, после наступления темноты, уже не выходили из дома. Турки часто устраивали засады в глухих и тёмных переулках, поджидая безоружных армян, проходивших по улице, нападали на них и убивали. Именно поэтому армяне избегали выходить на улицу поздними вечерами. Тогда мой брат выступал в роли «бесстрашного солдата» и провожал наших до дома, и, к счастью, всё это всегда обходилось без человеческих жертв.
Брат часто во второй половине дня садился на нашу лошадь, проезжал через главную улицу города, добирался до рынка, а вечером вместе с отцом возвращался домой. Однажды, когда он проезжал через турецкий квартал, к нему подошёл один турок, схватил лошадь за повод и остановил её, говоря: «Красавец ага, слезай с лошади, пойдём к нам домой — я дам тебе много фруктов, игрушек, денег». Но брат не поддался, пришпорил лошадь, быстро добрался до рынка и взволнованно рассказал обо всём отцу. Отец сразу понял злой умысел турка и объяснил брату, чтобы тот ни в коем случае не верил таким людям и не шёл за ними. Турки вымещали национальную ненависть даже на невинных детях и стариках — заманивали их в ловушку и уничтожали.
Когда брату исполнилось десять лет, наш дядя Мкртич подарил ему револьвер для самообороны, одновременно научив обращаться с ним и объяснив правила пользования оружием.
Тогда брату было 12–13 лет. Он понимал коварный смысл этого «приглашения», и потому во что бы то ни стало хотел отомстить тому подлецу.
Обложки книги «История моей жизни»
Так же поступали и все армяне: если бы они не защищались, турки полностью истребили бы армян.
Проходят месяцы. Брат продолжал каждый день сопровождать отца с рынка домой. И вот однажды на рынке тот самый турок выбежал из-под дерева, встал перед лошадью и уже настойчиво потребовал, чтобы Аршавир слез с коня и пошёл за ним. На этот раз брат не растерялся. Он кивнул турку, будто соглашаясь, и передал ему поводья. Тот взял их и повёл лошадь к тротуару у своего дома. В этот момент брат незаметно вытащил из-за пазухи револьвер и, сидя верхом, выстрелил турку в спину. Тот рухнул на землю, начал биться в судорогах и дрожать. Брат выстрелил ещё раз, потом ещё — и, пришпорив лошадь, помчался уже не на рынок, а прямо домой. Там он быстро завёл лошадь в конюшню, поднялся к матери, в двух словах рассказал о случившемся и через сады скрылся у родственников, живших в другом районе города. Спустя короткое время по всему городу разнеслась весть, что армянский мальчик убил турка. Эту новость услышали и отец с дядей. Растерянные и испуганные, они поспешили домой. Вскоре дом окружила полиция, был проведён обыск, но брата не нашли, как не нашли ни оружия, ни каких-либо других улик. Несмотря на это, наших всё же отвезли в полицию. После выяснения обстоятельств их отпустили, а отца предупредили:
— Знаете, господин Джрбашян, ваш сын ещё малолетний, и за содеянное его не смогут судить. Но постарайтесь некоторое время не показывать его в городе — родственники убитого могут попытаться отомстить.
Так они и поступили. Почти целый год брат днём не появлялся дома. Только по ночам родственники тайно приводили его к нам, родители ненадолго утоляли свою тоску по сыну, а затем его снова уводили. Семье убитого, по решению суда, отец выплатил определённую сумму денег, и благодаря этому тревожные дни постепенно остались позади.
Наконец брат вернулся домой, и вместе с его возвращением в нашу семью снова пришли оживление и радость.
Геноцид 1915 года и исход армян
В этой главе я не намерен описывать те зверства и массовые убийства, которые осуществляли султанский режим и его приспешники. Я лишь постараюсь рассказать о событиях, непосредственно связанных с нашей семьёй и лично со мной. При этом всё изложенное — не мои собственные воспоминания, а рассказы родителей, что вполне естественно, поскольку в то время мне было всего четыре-пять лет и самому помнить всё было бы трудно.
Город Ван находился в осаде турок. Жители жили в тревожные дни. Распространялись слухи, что положение на фронте с каждым днём ухудшается, а под натиском превосходящих сил противника оборонявшие город отряды несут большие потери. Враг поставил перед собой цель как можно быстрее сломить силы окружённого города, захватить Ван, а его население — уничтожить. Но поставить на колени мужественный, оставшийся без помощи народ Васпуракана было не так легко.
Группа армянских добровольцев — участников обороны Вана, среди которых брат автора Аршавир и его дядя Айк. 1915 год
Почти безоружный народ по нескольку раз в день отражал яростные атаки турецкой армии. У армян не хватало оружия и боеприпасов, не было и артиллерии, тогда как регулярная турецкая армия была оснащена лучшей по тем временам военной техникой. И всё же ванцы сумели в домашних условиях изготовить пушку, снаряды и ручные гранаты. Создателем всего этого был мастер Алексанян Ваган, которого называли уста Ваган-ага. Это новое оружие разместили на самых важных участках обороны, и турки, разумеется, были ошеломлены неожиданным огнём. В их рядах началась паника и замешательство, и на какое-то время противник был вынужден ослабить атаки. Однако, как я уже говорил, время постепенно приносило успехи именно им.
Этой горькой реальности способствовало и то, что русская армия, которая до этого помогала армянам, вошла в Васпуракан и была для них большой поддержкой, неожиданно покинула фронт и отвела свои войска обратно в Россию, чтобы подавлять революционные выступления внутри страны. Турки, воспользовавшись тем, что армяне остались беззащитными, с новой силой начали теснить и изматывать их. И вскоре сложилось положение, из которого оставался лишь один выход — оставить город и организовать исход населения.
Народ получил приказ без паники, организованно покинуть город. После почти тридцати дней ожесточённых боёв город пал. Наша семья тоже готовилась к этому исходу. Отец и дядя старались привести в порядок свои дела. Часть ценностей, находившихся в городе, они перевезли к нам домой и спрятали в двух-трёх ямах, приготовленных во дворе для хранения зерна.
Какие ещё приготовления велись перед падением города, я уже не помню. Но очень хорошо помню другое: однажды отец принёс для всех нас сапоги. Они были чёрного цвета и по форме напоминали остроносые закрытые башмаки с закрытым верхом, только сзади, у пятки, имелись специальные петли, помогавшие обуваться. Эти необычные на вид сапоги в нашей семье называли «сапогами с хвостиками».
Все мы по пять-шесть раз в день надевали их и бегали по комнате и по двору, чтобы ноги привыкли к новой обуви. Честно говоря, я был очень доволен своими новыми красивыми сапогами и радовался тому, что скоро смогу носить их целыми днями и без конца бегать в них.
У нашей семьи не было никаких средств для перевозки, кроме отцовской лошади и нашей коровы.
Наступили знойные летние дни. Вместе с многотысячными семьями наша семья тоже оставила родной дом, родную землю и отправилась в путь. Все шли и бежали — кто как мог, стараясь уйти как можно быстрее, чтобы преследующие вражеские войска не настигли и не перебили беглецов. Моя мать и жена дяди, госпожа Ашхен, быстро уставали, поэтому они по очереди садились на нашу единственную лошадь, которую за повод вёл впереди мой старший брат Аршавир. Именно ему поручили заботу о перевозке женщин. На спину коровы погрузили несколько одеял и ковров, а по бокам повесили хурджин. В его карманах сидели мы — самые маленькие: в одном я, в другом Люш. Конечно, я уже не помню, как мы чувствовали себя в этом «удобном» мешке, но думаю, читатель легко представит наше положение. И всё же сидеть на корове было лучше, чем бежать по земле, задыхаясь и обливаясь потом.
Во время бегства небольшие отряды армянской молодёжи шли впереди толпы, проводили разведку и уничтожали отдельных вражеских солдат, чтобы хотя бы в пути избежать лишних жертв. Немало было и таких случаев, когда обессилевшая мать, уже не в силах идти дальше и бежать, бросала своего ребёнка на землю и сама падала рядом, предпочитая такую смерть плену и попаданию в руки врага. Так, в знойные летние дни, мы долгими днями были в пути — шли с надеждой на завтрашнюю свободу, бежали, задыхаясь от усталости и голода, к Восточной Армении, к своим братьям и сёстрам.
Помню, однажды наша непослушная корова, перепрыгивая через небольшой ручей, сбросила нас обоих — меня и сестру — на землю. Сестра сразу вскочила, начала смеяться и прыгать, а я упал неудачно, ушиб руку и долго плакал. Наверное, я плакал уже не столько от боли, сколько от обиды и потрясения — боль почти прошла, а я всё продолжал хныкать. Успокоился я только тогда, когда оказался у матери на коленях, верхом на лошади. Там я почувствовал себя счастливым и подумал, что потом, когда буду разговаривать или спорить с сестрой Люш, обязательно напомню ей: на лошади сидел я, а не она.
Мы уже были в Ереване, но город не мог вместить такое количество людей. Поэтому беженцы начали рассеиваться кто куда: по разным районам и уездам Армении, многие отправлялись дальше — в Закавказье, Россию, Европу, а затем и в Америку. Наша семья перебралась в Аштарак.
Вместе с близкими родственниками мы жили в одной большой комнате. Все без исключения спали на полу: мы, дети, — вместе, возможно, даже под одним одеялом, а взрослые — отдельно.
С нами были моя тётя (сестра отца) Србуи — Србик дуду, другая тётя, сестра Аннман, со своим сыном Вагаршаком, сестра Еран со своей семьёй и другие родственники.
Началась борьба за выживание — борьба, в которой тысячи людей физически погибали и исчезали. Не было ни работы, ни денег, ни здоровья. Народ Восточной Армении относился к своим изгнанным и преследуемым братьям и сёстрам неприязненно. Не знаю, в чём была причина этого, но помню, что во время ссор несчастных людей часто оскорбительно называли «беженцами».
Страшная летняя жара, голод и антисанитария принесли свои горькие последствия. Начались эпидемии заразных болезней — тифа, холеры, дифтерии. Эти болезни ежедневно уносили тысячи жизней.
Наша семья тоже испытала на себе эту «горькую сладость» судьбы. От брюшного тифа умерла моя тётя Аннман, а осенью того же года скончалась и моя старшая сестра Вардануш. Сейчас её прах покоится на кладбище Аштарака. Надгробие сделано из красного туфа, на нём высечено: «Вардануш Арамовна Джрбашян из Вана, родилась в 1898 г., скончалась 29 сентября 1915 г.».
С любимым братом Мирзиком. 20 мая 1968 года, Ереван
Летом 1966 года, по предложению моего старшего брата Мирзахана, мы (несколько человек) поехали в Аштарак, побывали на кладбище, и только благодаря памяти брата нам удалось найти могилу сестры.
В Аштараке мы прожили всего год-полтора. Читатель, наверное, помнит, что самыми младшими в нашей семье были мы с Люш. И поскольку я был мальчиком, мать, боясь, как бы меня не «сглазили», одевала меня в девичью одежду и отрастила мне длинные волосы. Так мы с сестрой жили словно две родные «девочки». Но когда я уже понял, что я мальчик, то стал требовать от родителей, чтобы меня одели по-мальчишески и привели в порядок мои волосы. Родители обещали исполнить моё желание, однако время шло, а обещание так и не выполнялось.
Однажды вечером отец, вернувшись домой, протянул мне маленький свёрток и сказал: «На, сынок, отнеси маме, пусть приведёт всё в порядок и оденет тебя в те мальчишеские вещи, которые ты хотел». Я был счастлив. Казалось, одежду шили прямо на меня. Надев её, я начал бегать и прыгать по комнате, потом выбежал во двор, на улицу — словом, мне хотелось показать всем мальчишкам и девчонкам моего возраста свой новый наряд и дать понять, что отныне я такой же мальчик, как и они.
Наступил вечер, я вернулся домой. Люш не отходила от меня ни на шаг — кажется, больше всех радовалась именно она, ведь теперь у неё появлялся собственный защитник.
Теперь оставалось решить только вопрос с волосами, и тогда всё было бы окончательно в порядке. Я без конца спрашивал отца, даже надоедал ему: «Ну скажи, папа, когда же мне подстригут волосы?». А он всё повторял: «Обязательно в ближайшие дни отведу тебя в парикмахерскую и постригу».
— Машинкой? — спросил я.
— Да, — ответил отец.
Я никогда не видел машинку для стрижки и потому совершенно не представлял, как она выглядит. Для меня слово «машина» означало швейную машинку — такую я видел и у нас дома, и в других местах. И когда отец сказал, что волосы мне будут стричь машинкой, я ужаснулся и испугался. Я думал: куда же мне придётся засунуть голову, чтобы было удобно, и как бы её длинная, острая и блестящая игла не проткнула меня.
Целая вереница таких мыслей мгновенно пронеслась у меня в голове и привела меня в полное замешательство. Я боялся, но в то же время стеснялся расспрашивать отца о том, что меня тревожило. И всё же решил попросить у него объяснения. И отец объяснил:
— Сынок, машинка для стрижки маленькая. Парикмахер держит её в руке и несколькими движениями приводит волосы в порядок. Никому ещё не было больно, и тебе больно не будет. Никто не проткнёт тебе голову, понял? Ну а теперь успокойся: завтра я отведу тебя в парикмахерскую к моему мастеру Каро.
Я старался понять объяснения отца, но и после них толком ничего не понял. Однако поверил, что больно не будет, и немного успокоился. Потом побежал к постели, расстеленной на полу, и лёг спать. Не знаю, сколько я проспал, но утром меня разбудила Люш. После чая мы с отцом отправились в парикмахерскую на рынке.
Наконец мы оказались в парикмахерской мастера Каро. Тот увидел меня, внимательно посмотрел, затем взглянул на отца и улыбнулся. Я понял, что отец уже рассказал ему обо мне. Мне стало неловко, сердце забилось быстрее, но отец, почувствовав это, посадил меня к себе на колени и успокоил тёплыми словами.
Через несколько минут я уже сидел на доске, положенной поверх кресла мастера. Он накинул мне на шею простыню, сначала тщательно расчесал волосы, а затем взял в руки машинку. И тут началось то неожиданное, чего я совсем не представлял себе раньше: приятные и ритмичные движения руки вызывали лёгкое щекотание, а вместе со звуком машинки на пол, на грудь и на плечи падали мои чёрные волосы, отращённые за долгие годы. Лишь иногда прикосновение машинки к коже на шее вызывало неприятное чувство и страх, но это быстро проходило. Наконец мастер снял с меня белую простыню, стряхнул остатки волос с головы и шеи, побрызгал чем-то душистым и, взяв меня на руки, опустил на пол, сказав отцу:
— Вот и твой красивый круглоголовый мальчик.
А потом, протянув мне машинку, добавил:
— Смотри, вот этой машинкой и стригут волосы. У неё нет никаких иголок, она не причиняет боли. Так что в следующий раз не бойся.
И правда, я был счастлив и рад. Я увидел машинку, даже подержал её в руках, внимательно рассмотрел.
Мы с отцом вернулись домой. Для меня тот день был каким-то особенным, почти таинственным праздником, и мою радость разделили все члены нашей семьи.
Именно тогда Люш окончательно поняла, что я мальчик и что теперь спорить со мной уже опасно.