Мартирос Сарьян глазами Андрея Белого: ко дню рождения художника
Сегодня день рождения Мартироса Сарьяна — одного из величайших армянских художников, чьи полотна превратили цвет в язык национальной памяти. Его имя неотделимо от образа Армении: от охристых равнин и лиловых гор, от зноя эриванских улиц и вечного силуэта Арарата. Сарьян был не просто живописцем — он был человеком, умевшим научить других видеть.
В мае 1928 года в Эривань приехал Андрей Белый. Позади был долгий путь через Тифлис, впереди — Эчмиадзин, Арарат. Но прежде всего — встреча с Сарьяном, которая, судя по всему, и определила то, каким этот опыт останется в памяти и на бумаге.
Белый приехал в Армению писателем, умеющим смотреть. Сарьян оказался тем, кто показал ему — на что именно смотреть. В очерках, письмах и воспоминаниях, составивших книгу «Армения», художник появляется не как объект описания, а как проводник: вместе с ним Белый учится читать город, пейзаж, цвет. «Живопись — это наука увидеть», — цитирует Белый Петрова-Водкина; но именно Сарьян превращает этот принцип в живую прогулку по эриванским переулкам.
В день рождения Мартироса Сарьяна публикуем отрывок из этой книги — свидетельство о том, как один большой художник становится проводником для другого.
Любезнейше начал было приносить благодарность, но был энергично повергнут и вытолкнут я центробежной силою М. С., развивающей эрги и уатты, тропическим ливнем стекавшие с наших промокнувших лбов... до Сарьянов, сердечно принявших; художник Сарьян с тихомудрой улыбкою нас ориентировал в том, что увидеть, снабдивши маршрутами дней, в выполнении которых он так помогал нам впоследствии.
Сдавши Сарьяну нас, М. С. исчезла, и буря энергии в нас улеглась, явив рост энтропии, пока не повеял тишайший пассат Мартироса Сергеевича, пресердечно уведшего к зданию музеев (картинного, литературного, этнографического), т. е. к грузному зданию ярко-коричневых колеров, белоколонному, с нишами, как все конструкции ложно-армянского стиля, которых здесь много.
В приветливых залах — история живописи: Веронезова школа, Рембрандтова школа, Баттони; вот — Делакруа, вот и Грёз, и Тенирс; зала русских: Тропинин (портреты), Владимир Маковский, Поленов, прекрасно представленный; и — недурной Левитан; эра поздняя: Рерих, Коровин, Судейкин, К. Сомов (портрет), Александр Бенуа, Петров-Водкин. Армяне: плохой Айвазовский («хорошего» я и не знаю совсем), Суреньянц, интересно развёрнутый гаммой восточного быта (сюжет — исторический); Татевосянц бьёт струящимся, романтизованным импрессионизмом, захватывая своей фресочной темой, «Беслана Агу»; прелюбопытны полотна тифлисских армян-портретистов начала истекшего века.
Но всё заслоняет — Сарьян; его зала — омега и альфа: здесь краски слагают из вспыхов суровые синтезы местных ландшафтов, приподнятых до схемы-образа, ставящего пред сознаньем: восток вообще; они — прототипичны; и вместе: они — яркий быт; в них и натурализм, и романтика пересекаются в реалистических символах философемы, рассказанной глазом, умеющим видеть; будь то уголок Эривани, будь то космогония, — видишь плоды терпеливой фантазии, собранные с необъятного поля эскизов, проделанных кистью, иль глазом без кисти, или осознанием ряда увиденных тем.
Встали лозунги Петрова-Водкина:
— Живопись: это — наука увидеть.
Я видел Армению — два уже дня: но увидел впервые — в полотнах Сарьяна; их вынес позднее на улицу, в поле, чтобы там развивать мне преподанное мастерство: уметь видеть.
В отделе соседнем раскопки из Ани расставлены — камни, орнаменты, утварь церквей; и кресты кружевные, и фрески прекрасные.
Преостроумно; шкафы рукописные стали витринами ряда портретов, автографов новых армянских писателей в литературном отделе; но в центре внимания — старые рукописи в фолиантах (VI, IX веков) и ряд миниатюр на полях, превращающих жёлтый пергамент в павлиньи хвосты орнаментики; блещет Фирдуси изысканным кружевом красок (XII век), интересны старинные акты в футлярах, с висящими дисками с них государственных, тяжких печатей; вот грамота Екатерины о переселении турецких армян в отведённые земли (впоследствии — нахичеванские); и вот — первейшая книга печатная; из Амстердама через Киликию, связавшую некогда с Западом эти места, привезли её вскоре же по изобретении Гуттенберга.
Усталые, сытые от впечатлений, плетёмся к себе: в раскал комнат, зажаренных солнцем; скорей — окна настежь: прислушаться к тонкому посвисту рвущихся в ветре деревьев: от трёх до семи поднимается горький изысканный свист, а лицо режет ржавою сухостью быстро несущейся мути.
В шестом — у Сарьяна, который сулил поводить по предместьям, но Романос Меликьян, композитор армянский, высокий, оранжево-карий от солнца, синкопом удерживал нас, убеждая прослушать концерт сазандари.
Выходим — уныриваем в переулочки; тут — натыкаемся: на перекрёсток, на ослика, на колоннаду, ворота с развёрнутою композицией двориков, перетенение веранд из-за жёлтых цветов барбариса; а линии крыш поднялись в розовеющий воздух — бело и утончённо.
М. С. Сарьян, проводящий по красочным тайнам, закрытым для многих, как лавки, набитые криком шелков, но с опущенными жалюзи и с заклёпанной дверью, —
Сарьян отворяет невиденье наше магическим словом:
— Сезам — отворись!
И «Сезам» — отворяется.
Он это делает даже не словом, а — пальцем, движением брови своей, остановкой пред (все бы сказали) загаженным местом; броском намекающим он превращает навозы в сложенье парчей, кружевеющее красным персиком на лазулитовом тоне:
— Смотрите-ка.
— Ну?
— Дворик.
— И?
— Да — вот: кадки.
Вы ждёте, что далее: от Мартироса Сергеевича не добьётесь вы комментариев; он — постоит, пошевеливая своей палкой, пред кадкой подержит; и — дальше пойдёт; коли зренью хотите учиться, — смотрите на кадку: наверное, — колористический протофеномен в ней скрыт; в подворотне показана будет сложнейшая лаборатория мыслей о местной культуре, которые лягут в основу почтеннейших книг, посвящённых истории и экономике: быту вчерашней Армении. М. С. Сарьян, перед двориком вставши и бровью на дворик мигнув, вас поставит у первоистока ключей, эти книги питающих; учит увидеть глазами то именно, что для другого — туман представлений: конкретный предмет.
Мартирос Сарьян в своей мастерской в Ереване пишет портрет народной артистки Армянской ССР Айкануш Даниелян. 1946–1949. Источник
Остановит:
— Вот — ослик.
И — точка.
На ослике пёстрый мешок, повторяющий цвета равнины, усеянной камнем; вы сами увидеть должны; вы — «увидели»; ждёте суждений:
— Пойдёмте.
И — всё этим сказано.
Так прогулка с Сарьяном по старым кварталам была припаданьем к векам, проносившимся над Эриванью с седьмого столетия, взявшего город в анналы и хроники; и Тиридат, кабаном сумасшедшим обернутый (местной народной легендой), высовывал клык из свиньи подзаборной, которая выглядит... мухой (о сходствах не спорят); и книжник Месроп, составитель алфавита, носом являлся из окон соседнего домика, в образе... Сенекерима Мирзоича, иль Егише Рафаэлевича, обывателя и проживателя. Поп становился тираном Тиглатпалассаром сумеро-аккадийским размером своей бороды в завитках вавилонских.
Всё — ожило: в красочных пятнах.
Прекрасно — увидеть; прекраснее — заставить увидеть, снимая с зрачков катаракты: мы все — «катарактики»: видя, не видим.
— Куда мы идём?
— В классы техникума.
Я подумал: «Зачем? Есть места интереснее...»
Здание техникума — перед нами; заходим в него: и знакомимся с очень любезным заведующим; он ведёт нас по классам; и — видим здесь — форму копируют, в комнате рядом — копируют слепок; сидит в третьей комнате немо застылый старик, опершися на палку, доказывая всею позой, что он есть модель; нам показывают производство гончарных изделий: тарелки, сосуды простой очень формы; весьма интересно; но не понимаю — в чём суть?
Мартирос же Сергеевич, точно сконфузясь, палкой помахивает и стоит нерешительно перед стеклянной дверью террасы.
— Идём на террасу: оттуда видна Эривань!
Суть — вот в этом, а шествие наше сквозь классы — предлог, чтоб попасть на террасу, являющую Эривань в неожиданно новом ракурсе: падением стен, зеленей и мечетей, таких пестрокупольных, ниц перед снегоголовой громадой, отнявшей треть неба, и серебро-розовой, с трещиной синей ущелья, которым разорвано тело; вот пастбищный бок поднялся так янтарно из серо-лиловопокатого низа, неясно простёртого.
Да, Арарат — патриарх!
Мне понятно теперь, что Сарьян вёл по классам, чтоб после — поставить лицом пред лицом его, — явственным, в небо закинутым: прочь от земли и глазами и носом; волна волос снежных, чуть розовых, прядями плечи укрывших, стекает по разведённым рукам; жест отдания пламени вулканическим выдохом в небо подбросил огромное тело, чтоб многие тысячи лет простояло: оно мертвецом остывающим, с дланями брошенными, с головою закинутой, напоминая ужасную эру, когда все окрестные цепи клохтали кипящею лавой; когда б увидали мы лик Арарата в то время, упали бы ниц, как вся местность; и в ней — Эривань, осуждённая более тысячи лет унижаться пред жизнью гиганта; не выдержав этого — падает: кубы домов выявляют карачки безглавые; спины торчат перед конусом, вздёрнутым в небо; то труп старика, задавившего землю; он всё ещё силится: превознестись.
Но он — рухнет: геологи, щупавшие его кости, об этом поведали; трещина синяя — трещина трупная; будет чудовищный день, когда очерк гиганта взорвет, распадаяся, и миллионнопудовые камни, размерами с башни, ударятся о плоскогорие, выгнув дугою всё ложе Аракса.
— Теперь пойдём дальше.
— Куда?
— Пойдём Зангой. — Сарьян возвращает меня к Эривани, когда убеждается, что космогония, перед которой поставил он, корни пустила.
Пошли вдоль обрывин реки; за спиной — заревые турецкие стены надуто висят бастионами, а под ногами и зелень, и сырость, и шумы речные сквозь кисти цветов; против — жёлтые суши трухлявой горбины врезаются в Зангу; и Занга вырезывает, огибая её, мощноствольные толщи перпендикуляров базальтовых, строя над самой дорогой колонный каньон; вместе слеплен и вытянут ряд шестигранников; издали, точно медовые соты, они янтареют с отхвата горы; а вблизи громоздится великое здание, высеченное с совершенством из акал первозданных; не крышу подпёрли колонники — выторчи диких каменьев, взъерошенных сверху косматым кустарником, свешенным в пропасть дороги, которой идём; в одном месте прохожий гигант, миллионнопудовою силою бронзовых мускулов впёршись, колонны вогнул: шестигранники здесь образуют дугу; толщиной они в ствол полуметровый, а высотой — с десяти до пятнадцати метров; и — более.
— Вы посмотрите! — Сарьян обращает на конус, громадно лиловый теперь; в осинениях снизу свои утопил он рельефы; и, цветом раздавленной вишни светяся под снегом сияющим, розово-красным и гранным, теперь поднимал несказанные вещи игрою оттенков в темь неба, беременного первой искоркой.
— Дальше.
— Куда?
— К гидростанции.
Мы завернули за угол горы, отрезающей виды на город; и мы увидели: к горе привалясь рябоватой, рябя, как кофейным зерном, цветом сложенного диковатого камня, вполне незаметно, но прочно растёт, как из почвы, прекрасное здание:
— Электростанция: строил Таманов.
— Но нас не пропустят: без пропуска.
— Я говорил уже по телефону: пропустят.
И тут открывается: всё приготовил заранее мудрый водитель, пекущий прогулки с заботливым жестом хозяйки, желающей вас угостить пирогом.
Вот — тамановский стиль, сочетающий дух инженерии с духом архейским! Подходим к забору: перед часовым добродушным:
— Ваш пропуск?
Проходим.
Рабочий, приветливо встретивший, вводит широким проходом внутрь здания; это высокий и блещущий стёклами зал-мастерская, наполненный гулом, дрожанием, вертом и клёкотом чёрных чудовищ, турбинных машин, ловко проткнутых мне уж знакомыми стержнями; щёлкает клапан: в отверстие видим мы кругобегущую воду; здесь в шуме и дрожи нет лязга обычного: чувствуешь мощи планетных осей, с потрясающей силой, но плавно, но мягко, но тише, чем следует, переворачивающих огромную косность металла: перепроизводство энергий, везде одинаковое; в этом пузе железном, и в надараратном тумане, в планетных осях мирового пространства, в осях электронных всех атомов, строящих тело моё; концентрация этих коленчато движущихся рычагов и манометров — действует вырывом из всех условностей быта, истории; мысль осеняет одна: кипятятся энергии, перерождающие всю действительность края.
— Моторы!
— Гигантские.
— Из-за границы?
— Они из Германии. Эти же части сработаны в Харькове, — нам указует рабочий на клейма (стоит на них «Харьков»), — все части сработаем.
Вид по «ЗАГЭСу» — знакомый; и без объяснения знаю уже: коли там, наверху, шестерню поворачивать, тяжко поедут над нами железные рельсы! Площадка медлительно выкатится; и опустится крюк — с неё, чтоб зацепиться за крышу тысячепудовую; быстро совлечь её с чёрного чудища. Только разбросанность на километры «ЗАГЭСа» здесь есть концентрация: в малом пространстве (вся станция стоила дёшево, много дешевле «ЗАГЭСа»), зажившем прекрасными формами, точно в кулак, всё, что надо; «ЗАГЭС» — импозантен, являя бетонами по отношению к дорической ясности этой всё ж путаницу, как бы... стиль рококо.
Ток — не столь уже мощный; и всё ж, осветив Эривань, он бросает энергию в ряд предприятий (отстроенных, строимых); он даёт силу в поля Айгер-Лича, лежащие более чем в тридцати километрах.
— Да, да: экономии средств соответствует и экономия места.
— Поднимемся вверх?
Мы выходим и лезем: ступени бетонные около круто бегущего, тоже бетонного спуска; в нём бешено скачет вода; то — излишек энергии; та вон труба, сверху камнем обложенная, рябовато-зернистая, брошенная по откосу на здание саженным диаметром, воду сжимает, которую утилизируют: ею вращают турбины; а эта свободная скачка, кружащая головы нам, — игры школьника: скоро усадят его за работу, зажавши в железо.
На вышке стоим; над обвалом пространства проходим по малым бетонным площадкам и верхом канала скрываемся в зелени; темени неба, в себе растворив Арарат, робко искрятся; а Эривань встала звёздным заливом — из очерка тёмных каньонов.
Заходим к водителю, нас научившему город читать, точно клинопись из колоритов; и — вечер окончен: в кафе; наслаждаемся вкусным «мацони», пьём «Арзни» («Нарзан» эриванский).
