«Это — армянская тайна»: о творчестве Питера Балакяна
«Это — армянская тайна. Она должна быть старше, чем самые первые души, жившие в стране, которую я не видел», — пишет Питер Балакян в стихотворении «Тайна».
Его можно назвать одной из ключевых фигур современной армяно-американской литературы. Лауреат Пулитцеровской премии (2016) и автор бестселлеров New York Times, он десятилетиями работает на стыке лирики и истории. Его творчество трансформировало жанр мемуаров, а общественная деятельность заставила крупнейшие медиахолдинги и политиков пересмотреть отношение к Геноциду армян.
Питер Балакян родился 13 июня 1951 года в Тинеке (США, штат Нью-Джерси) и вырос в типичной американской среде 1950–60-х годов. Его детство прошло в Тенафлае, где он окончил государственную школу, а затем продолжил обучение в частной школе для мальчиков Энглвуда. Высшее образование Балакян получил в престижных учебных заведениях: степень бакалавра в Университете Бакнелла, магистра — в Нью-Йоркском университете, доктора философии по специальности «Американская цивилизация» — в Брауновском университете. Именно в Бакнелле под влиянием Джека Уиткрофта началось его становление как литератора. Свою преподавательскую карьеру он начал в родной школе Дуайт-Энглвуд, где встретил поэта Брюса Смита, ставшего его другом и соратником на всю жизнь. Вместе они основали поэтический журнал Graham House Review, просуществовавший почти двадцать лет. С 1980 года жизнь Балакяна неразрывно связана с Университетом Колгейта. Там он прошёл путь от преподавателя до профессора гуманитарных наук и директора программы литературного творчества.
Творческий путь Балакяна характеризуется глубоким погружением в темы истории, травмы и памяти. Если его ранние работы были сосредоточены на американской поэтической традиции (включая диссертацию о Теодоре Рётке), то впоследствии он стал главным исследователем армянского прошлого в англоязычной литературе. Он не ограничивался кабинетом учёного, активно участвуя в жизни диаспоры и защите прав человека. Балакян стал одним из основателей организации Writers for Democratic Action и десятилетиями боролся с отрицанием Геноцида армян. Его усилия принесли конкретные плоды: встречи с руководством The New York Times и Associated Press в середине 2000-х годов привели к изменению редакционной политики этих изданий в освещении событий 1915 года. Он публично критиковал политику США за избегание термина «геноцид», называя это страхом перед Турцией, и приветствовал признание Геноцида президентом Байденом в 2021 году как акт исторического мужества.
Писатель происходит из выдающейся семьи, чья история тесно переплетена с интеллигенцией армянского народа и американским литературным миром. Его отец, Жерар Балакян, был врачом и изобретателем в области спортивной медицины, а мать, Аракс Арусян, работала химиком в фармацевтической компании. Однако литературные корни Балакяна уходят глубже. Он приходится племянником Ноне Балакян, бывшему редактору New York Times Book Review, и известному литературоведу Анне Балакян. Особое место в семейной иерархии занимает его двоюродный дед, епископ Армянской апостольской церкви Григорий Балакян, который написал мемуары «Армянская Голгофа», описывающие ужасы Геноцида. Питер Балакян лично участвовал в переводе этой книги на английский язык.
Литературное наследие Балакяна включает семь поэтических сборников, четыре прозаических книги и два совместных перевода. Вершиной его поэтического творчества стал сборник Ozone Journal, удостоенный Пулитцеровской премии в 2016 году. Он стал первым американским армянином, удостоенным этой премии после Уильяма Сарояна в 1940 году.
Другие известные поэтические работы включают Ziggurat, где автор осмысляет трагедию 11 сентября через призму древней истории, и недавний сборник No Sign. В прозе Балакян добился не меньшего успеха. Его мемуары «Чёрная собака судьбы» стали бестселлером и получили премию PEN/Albrand, изменив канон американской мемуаристики своим отказом от эгоцентризма в пользу свидетельства эпохи. Историческое исследование «Пылающий Тигр» также стало бестселлером The New York Times и удостоилось премии Рафаэля Лемкина. За свой вклад в литературу и борьбу за социальную справедливость Балакян награждён множеством премий, включая стипендию Гуггенхайма, Президентскую медаль, медаль Мовсеса Хоренаци от Республики Армения и премию Спендлава.
Несколько стихотворений
Питера Балакяна
ДОРОГА В АЛЕППО, 1915
Там должен был быть
Огонь —
Словно лист,
Изъеденный солнцем.
Солнце шло за тобой —
Белый свет,
Который был выше,
Чем горы
И обжёг уголочек
Твоего глаза,
В тот момент, когда ты
Повернулся, чтоб взглядом найти
Кричащие деревья,
Которые были разбиты
Вдоль всей долины.
И даже в тот миг,
Когда солнце уже зашло,
Было жарко, земля пылала,
Свои иглы вонзая в подошвы,
И в свете вечера
И гибнущего ветра
Горла мальчишек,
Блеющих, словно овечки,
Вдали, за холмами,
Продолжают звенеть,
Продолжают пронзать тебе слух.
И молчанье земли
Поспешило
Собою заполнить
Пустое небо.
Твой вздох,
Как горизонт,
Оделся в чёрную рясу,
И ты всё стенал, заикался,
На каждом шагу,
Стараясь идти
В ногу с маленькой дочкой своей —
Рыдающий воздух
Весь почти испарился,
Просочился в одежды твои.
АРШИЛУ ГОРКИ
Кузен мой, дядя, брат, земляк и друг,
Сегодня я иду к тебе, иду к тебе,
Неся с собою горсть родной земли.
Меж озером твоим в Армении и здешним местом
Проходит след золы — почти известки — чтобы
Вернуть телам их прежний вид и жизнь.
Теперь живот твоей мамы — не больше чем высохший плод
На палитре твоей. Там веселые стайки стрижей
Снуют над верёвкой, что всё ещё прочно висит
Над сараем твоим. В этом призрачном свете —
Ты лишь отблеск, лишь тень —
Ты лишь белая тень, что становится серой, затем
Превращается в пламя, рождаясь из праха и пыли.
ВОЗВРАЩЕНИЕ В СМИРНУ
С приближением к побережью
Каёмка берега
Становится белее,
Чем небо.
Рыбацкие лодки
Не бросают теней,
И маяки возвышаются,
Как соляные цилиндры.
Улица, которой ты идёшь
От гавани, короче всех других.
Твои ноги оцепенели,
Как будто торговец фруктами
Узнал тебя по глазам.
Бывший дворик
Сент-Николаса
Теперь превратился в школу,
От миндальных деревьев остались лишь пни.
Гранаты, опьянявшие тебя
Своим обжигающим ароматом,
Когда ты медленно брёл
Вдоль причала, чтоб сесть
На ночную баржу до Марселя,
Стали светлыми пятнами
У щиколоток твоих ног.
В саду твоей бабушки,
Где вдовы обычно садились,
Чтоб посмотреть на закат,
Облегающий тихую гавань,
Решётки садовой изгороди
С лозой виноградною пахнут,
Как кудри и как рубашка
Твоего брата.
Деревья инжира,
На ветках которых, согласно обряду,
Висят до сих пор тряпичные лоскутки,
С прогорклым запахом дымящихся плодов,
И дым клубился, устремляясь ввысь,
В высокое и голубое небо —
И он ещё задерживался в складках
Твоей одежды.
Весь вечер ты бродил вдоль этих улиц,
Сладкий аромат халвы струился вверх,
И щекотал твой нос,
Запустелые виллы падали
На твои распростёртые руки —
Вон мужчина, похожий на дядю,
Ищет дом с обвалившейся крышей,
И гавань,
Полная кожи и ветра,
Оправляется от одышки,
И гигантский маяк
Выглядит слишком бесформенно
На фоне неба.
ТАЙНА
Моему брату Джиму
Мой братишка знает,
Что это большая тайна;
Этого он рассказать не может.
Это — армянская тайна.
Она должна быть старше,
Чем самые первые души,
Жившие в стране,
Которую я не видел.
Только во мраке кромешном
Нашей маленькой комнатки
Я могу его видеть —
Он домой возвращается
Поздно ночью,
Со своими руками длиинющими,
Прислоняясь к баку с водой,
Разбитый и мрачный
После ночной смены.
В бликах луны
Я вижу его глаза,
Глубоко посаженные и печальные,
Как глаза Аршила Горки.
Я вижу то, что должны они видеть
И чего не могут сказать.
*
Там, в сумерках тёмных, мелькают
Силуэты дорогих людей —
И в окнах — куда ни посмотришь —
Повсюду глубокая ночь.
Дождь заливает всё вокруг.
Балки нашего дома
С наступлением темноты
Скрипят и становятся больше.
Ты, брат мой, подобно Аршилу Горки,
Пьёшь в эту ночь,
В эту сырость и слякоть,
Слушая песню дождя —
Рассматривая силуэт
Нашего отца,
Идущего в сад,
Что ты посадил
В минувшем мае.
Он шагает сейчас
Среди колокольчиков перца
И средь петрушки;
Он наклоняется
К взрыхлённой почве.
И ты выглядываешь
Из-за окон и из-за забора
Средь участков земли,
Которые многие люди
Объявляют своими.
Он выбирается
Из сада, в котором
Шуршат опавшие листья;
Ты вдыхаешь аромат,
Исходящий от спелых плодов
И зародышей почек.
*
Там, вдали,
Наш отец — только тень, силуэт,
И здесь,
В тиши комнат,
Мы должны проложить дорогу.
Там лестница,
Большой ковёр и ваза,
Я знаю их и знаю эту тень
От мебели,
Она звенит, как эхо,
Там стены,
Мы их должны поддерживать
Дыханием своим — у этих стен
Должны были встретиться братья.
На рассвете
Ты мне не расскажешь все это,
Ты ничего мне не скажешь.
Перевёл стихотворения с английского
Гурген Баренц