«Это, прежде всего, пир музыки»: ко дню рождения Арама Хачатуряна
Арам Хачатурян — композитор, чьи произведения давно стали частью мировой музыкальной культуры, автор балетов «Гаянэ» и «Спартак», концертов для скрипки, фортепиано и виолончели с оркестром, симфонических произведений и музыки к драматическим спектаклям. Он вошёл в историю как один из крупнейших композиторов XX века и один из создателей современной армянской профессиональной музыки.
Но каким был сам Хачатурян — не только великий музыкант, но и человек? Что видели в нём друзья, ученики и коллеги? Почему одни называли его музыку «пиром жизни», другие — «образом народа», а третьи вспоминали прежде всего его открытость, щедрость и неутомимую любовь к людям?
В день рождения композитора мы перечитываем воспоминания его современников — Дмитрия Шостаковича, Мартироса Сарьяна, Бориса Асафьева, Альфреда Мендельсона и Эдгара Оганесяна, чтобы увидеть Хачатуряна глазами тех, кто знал его лично, и ещё раз осознать масштаб его личности и таланта.
Дмитрий Шостакович
«Являясь образованнейшим музыкантом,
Хачатурян постиг, понял и внутренне переработал,
сообразно своей индивидуальности, многое из того,
что дала мировая музыкальная культура».
Летом 1934 года мне пришлось ехать из Ленинграда в Баку. В Москве, на перроне вокзала, один из моих московских друзей познакомил меня с Арамом Ильичом Хачатуряном. О нём я слышал уже раньше. Мне были известны некоторые его произведения.
Арам Ильич ехал из Москвы в Ереван, и по счастливой случайности мы очутились в одном вагоне. Хачатурян только что окончил тогда Московскую консерваторию и ехал к себе на родину, в Армению.
Лето в тот год стояло жаркое, в вагоне было душно. Путешествие было довольно тяжёлое, но Хачатурян оказался очень хорошим спутником, и это скрасило наше длительное путешествие.
В Баку мы расстались, обменявшись адресами, и так завязались наши хорошие дружеские отношения.
Я часто думаю о своеобразии творческого пути Хачатуряна.
У некоторых композиторов дарование проявляется очень рано: с детства они начинают учиться музыке и рано становятся композиторами; у других из-за целого ряда причин композиторские способности проявляются позднее.
Несмотря на то, что музыкальные наклонности проявились у Арама Ильича ещё в детстве (родители его были также очень музыкальные и любящие музыку люди), систематические занятия музыкой он смог начать лишь в девятнадцатилетнем возрасте, когда в 1923 году поступил в Московский музыкальный техникум имени Гнесиных.
Детство Хачатуряна целиком прошло под знаком своеобразной самодеятельности: будущий выдающийся советский композитор очень любил в детстве петь и аккомпанировать себе на ударных инструментах.
После поступления в музыкальный техникум, где его выдающиеся музыкальные способности привлекли с самого начала внимание педагогов, в нём долго ещё происходила острая внутренняя борьба. Он не мог решить, следует ли ему стать учёным или музыкантом.
Нужно сказать, что ещё в 1922 году Арам Ильич поступил на физико-математический факультет Московского университета и собирался посвятить себя науке.
Интересно, что в техникум имени Гнесиных Хачатурян поступил по классу виолончели, будучи при этом совершенно неподготовленным. Нот он не знал, играл только по слуху, и лишь благодаря необыкновенной чуткости и настояниям М.Ф. Гнесина — композитора и педагога, присутствовавшего на экзаменах, — Хачатурян был принят в техникум.
Гнесин почувствовал в робком музицировании молодого человека большой музыкальный талант.
Ещё в стенах техникума имени Гнесиных Хачатурян начал сочинять музыку и обнаружил несомненное композиторское дарование, которое быстро развивалось под руководством его первого педагога М.Ф. Гнесина.
После окончания техникума в 1929 году Арам Ильич поступил в Московскую государственную консерваторию, которую блестяще окончил в 1934 году, пройдя полный курс композиторского факультета.
Основным его руководителем в консерватории был композитор Н.Я. Мясковский.
По окончании консерватории Хачатурян, как окончивший её с отличием, был оставлен аспирантом. Он прошёл аспирантский курс под руководством Мясковского.
Имя Хачатуряна высечено на мраморной доске воспитанников консерватории, окончивших её с золотой медалью, наряду с именами Рахманинова, Танеева, Скрябина, Игумнова и других.
По окончании консерватории Хачатурян стал много и плодотворно работать. Он написал целый ряд интересных сочинений: Первую и Вторую симфонии, концерт для фортепиано, концерт для скрипки, балеты «Счастье» и «Гаянэ», концерт для виолончели и ряд других произведений.
Все они, несомненно, являются значительным вкладом в нашу советскую музыкальную культуру.
Я очень хорошо помню то большое и сильное впечатление, которое на меня произвела Первая симфония, впервые исполненная в Ленинграде в 1936 году под управлением дирижёра Штидри.
Ещё до исполнения симфонии Хачатурян ознакомил меня с её партитурой.
Меня поразило необыкновенное мелодическое богатство этого произведения, превосходная яркая оркестровка, глубокая содержательность музыкального материала и его общий праздничный и радостный колорит.
О музыке Первой симфонии можно сказать, что это настоящее упоение красотой и радостями жизни.
Помнится, что на премьере Первой симфонии было очень много музыкантов, которые испытывали примерно то же чувство, что и я, — чувство радости по случаю появления очень большого и талантливого композитора. <...>
Дмитрий Шостакович, его дочь Галина и Арам Хачатурян в санатории на Кавказе, конец 1960-х гг. Источник
В мою задачу не входит подробный анализ всего в высшей степени сложного и интересного пути Хачатуряна, но на одно очень важное обстоятельство хочу указать — на факт теснейшей связи его музыки с родным армянским фольклором.
Народные истоки в творчестве Хачатуряна столь ярки и самобытны, они до такой степени окрасили его композиторскую индивидуальность, что достаточно сыграть несколько тактов из любого его произведения, чтобы сразу можно было догадаться, что это Хачатурян.
Являясь образованнейшим музыкантом, Хачатурян постиг, понял и внутренне переработал, сообразно своей индивидуальности, многое из того, что дала мировая музыкальная культура.
Глубока и органична его связь с русской музыкальной культурой: со студенческих лет он воспитывался на лучших образцах музыки Глинки, Чайковского, Бородина, Мусоргского и Римского-Корсакова.
В беседах со мной Хачатурян неоднократно говорил о том, что эти авторы являются его любимыми композиторами.
Без сомнения, великие мастера русской музыки сильно повлияли на формирование творчества Хачатуряна, и это влияние принесло ему большую пользу. <...>
Мартирос Сарьян
«Слушая его музыку, чувствуешь: перед тобой
художник, чьё кредо сформировалось и окрепло
в творчески активном отношении к своему народу».
С любовью и интересом я начал следить за музыкой Арама Хачатуряна ещё с 1930-х годов. Когда художник в искусстве другого подмечает и улавливает черты общие и родственные, он связывается с ним узами особенно тесными. Так, от сочинения к сочинению, стал мне близок Хачатурян.
Арам Хачатурян в мастерской Мартироса Сарьяна. Источник: Арам Хачатурян. — Издательство Академии наук Армянской ССР: Ереван, 1972.
Слушая его музыку, чувствуешь: перед тобой художник, чьё кредо сформировалось и окрепло в творчески активном отношении к своему народу.
Ценно не только то, что композитор вскормил свою палитру сокровищами народной музыки. В истории искусства, особенно музыкального, это встречается не так уж редко. Для меня самая великая заслуга его искусства — в обобщённом воссоздании образа народа, во вдохновенно запечатлённой характеристике родной природы и духа народного.
Художественные представления Хачатуряна масштабны.
Истинное искусство предъявляет ещё одно чрезвычайно важное требование. Это утверждение неповторимой творческой индивидуальности. Если же эта индивидуальность настолько самобытна, что в процессе развития искусства воспринимается как открытие, — что и говорить, вклад художника становится особенно значителен.
Творчество Хачатуряна явилось новым вкладом в национальную культуру. Он проложил множество путей — таинственных и пленительных путей искусства. По главному из них прошёл он сам, Хачатурян. И до сих пор идёт своей уверенной поступью, приобщая родную музыку к движению мирового музыкального искусства.
Источник: Арам Хачатурян. — Издательство Академии наук Армянской ССР: Ереван, 1972.
Борис Асафьев
«Это Рубенс нашей музыки».
Это, прежде всего, пир музыки. Нечто рубенсовское в пышности наслаждающейся жизнью мелодики и роскоши оркестровых звучаний. И не только тут пышность, но и изобилие, щедрость: гроздья мелодий и орнаментов. Словно вкушаешь музыку, расточительно привольную, радующуюся своему изобилию.
Он не может создавать вне ощущения солнца, света, яркости тканей — в игре напевов и ритмов, в сочности красок оркестра, более того — в атмосфере гедонизма.
Повторяю: это Рубенс нашей музыки. Но Рубенс восточных сказок, потому что Хачатурян — музыкант из стран дивных красочных поэм и прекрасных узорчатых мелодий.
Но его пленила культура творчества тех славных русских композиторов-классиков, которые, увлекаясь природой и жизненной мудростью Востока, очарованные народным музыкальным гением Востока, создали на традициях и на личных впечатлениях от восточной музыки русскую музыку о Востоке.
Тут наряду с Глинкой, затем Бородиным и Римским-Корсаковым хочется особенно выделить солнечного Балакирева с его «Тамарой», «Исламеем» и восточными по колориту выразительнейшими романсами — «Грузинская песнь» и «Песнь Селима» («Месяц плывёт»).
Именно Балакирев ассоциируется ближе всего с тем, что сейчас свойственно в широких масштабах и в условиях современного оркестра с его роскошной палитрой импровизационному стилю Хачатуряна.
Тоже распевному, тоже орнаментальному, тоже цементируемому плясовыми ритмами рисунку изобильных напевов, как и у Балакирева, у Хачатуряна соответствует звено за звеном чередующаяся звукопись оркестра — звукопись в пластичной оправе, звукопись всегда нарядная и картинно-иллюзорная.
В какой бы форме ни являлась музыка Хачатуряна, в ней всё же непременно обнаружится импровизационно-привольное звеньевое построение, то есть данный напев и ритм в вариантных сопоставлениях со множеством узоров на остинатном рисунке.
Гамма настроений и смена их беспредельны: от томных, нежных, изысканно-рыцарственных высказываний и образов до величаво-грозных, плотоядно-страстных, жгуче-солнечных.
И всюду слух ошеломлён щедростью выразительных средств и неисчерпаемостью выдумки.
Роскошь музыки достигает порой монотонности — у слушателя в силу именно безоглядной изобильности и пёстрой смены драгоценностей. Словно пересыпаются лучистые драгоценные камни, и нанизывается ожерелье за ожерельем, и смены красок в оркестре, и смены звеньев-настроений кажутся перемежающейся игрой сияний камней — от яркости бриллиантовых лучей до элегической прелести жемчуга.
В Хачатуряне музыкальное сказание о Востоке переживает пышное Возрождение и даже новую жизнь, и ещё более того — открытие новых стран, новых сфер музыки, озарённых светом радостного жизнепостижения и любовью к красоте жизни.
Хачатурян всем своим рубенсовским темпераментом, всей свойственной природе его музыки тягой к чувственным «прелестям звукотканей» выступает провозвестником реальности истинного гедонизма, ничего общего не имеющего с расслабленностью модернистической цивилизации, но уходящего глубоко в народные корни.
Этот родник хачатуряновских интонаций — многоликая образная песенность и плясовые ритмы народов Востока. Разумею прежде всего страны и народы Кавказа и Закавказья, спаянные с русской музыкальной культурой, но своими началами уводящие слух и в Иран, и в другую сторону — в гомеровски широковетвистую музыкальную культуру Средиземноморья.
Родник этот вечно юный, а связи, возникающие через соприкосновение с ним, — дальнозоркие.
Тут, в краю ещё неохватных возможностей, музыка ещё и ещё найдёт для себя молодость и жизнерадостность. И то, чему уже сейчас можно сочувствовать в творчестве Хачатуряна, созревающем на наших глазах, разовьётся в ближайшие десятилетия в век музыки, подобный кватроченто в живописи.
Это будет возрождение из мелоса ближневосточных народов музыки великолепных монументальных форм в соревновании с тем, что подарили многовековой музыкальной культуре Север и Запад.
Но в этом богатейшем роднике ритмов и мелодий, созданных как отражение действительности исторически многоопытными народами, заключается не только жизнерадостность, но и жизнеупорство, рождённое веками просветлённым сознанием.
Достаточно вспомнить песни ашугов, чтобы ощутить мудрость их жизнеупорного мелоса и вложенное в него народно-серьёзное, высокоэтическое отношение к действительности.
Как разовьётся эта сфера художественного сознания в рубенсовском по природе своей творчестве Хачатуряна, гадать не стоит.
Творчество его, ещё находящееся в стадии юности по своему гедонистическому размаху и любви к жизни в её красоте, уже несёт с собой снопы ярких лучей света в наш симфонизм.
Искусство Хачатуряна зовёт:
«Да будет свет! И да будет радость!»
Теперь, в канун победы, эти зовы — пусть в восточно-колоритной оправе, но зовы жизни упорные — особенно манят и пленяют.
А потому стоит ли внушать Хачатуряну старые заповеди эстетик и чувства меры, то есть что роскошь плюс роскошь и ещё раз роскошь красочности в музыке, как и во всяком искусстве, требует глубоких контрастов?
Это знали классики русской музыки о Востоке и знают музыканты Востока.
Но право же, хотя досадно было бы, если бы дарование Хачатуряна остановилось на горделивом юном самоуслаждении роскошью мастерства и изобилием фантазии, всё-таки оно солнечно и поёт гимн вечно возрождающейся жизни.
А за это стоит быть благодарным даровитому композитору, чарующему слух буйной роскошью мелодий и орнаментов.
Альфред Мендельсон
«…в его музыке — весна,
весна человечества,
весна Советской Армении».
С трудом верится, что в жизни нашего друга — молодого, горячего, шутливого и вместе с тем степенного, приветливого и проницательного — наступает шестидесятая весна.
Да, именно весна. Потому что в его музыке — весна, весна человечества, весна Советской Армении.
Празднование 60-летия Арама Хачатуряна. Июнь 1963. За столом сидит (второй слева) кинорежиссёр Сергей Герасимов. В центре стоит Арам Хачатурян. Источник
Смычок Джордже Энеску, а затем дирижёрская палочка Джордже Джорджеску познакомили меня с его Скрипичным концертом и Второй симфонией.
Ещё лучше я узнал Хачатуряна позднее, когда увидел великолепные результаты его творческих занятий с учеником — моим талантливым коллегой Анатолем Виеру, в прошлом ассистентом, а затем преподавателем кафедры композиции.
Несколько раз мне довелось лично встречаться с Арамом Ильичом, хотя и всегда на бегу.
В 1949 году, в гостеприимной комнате Союза советских композиторов, в кругу коллег я исполнял на рояле наброски своего Концерта для виолончели, написанные ночью в номере одной из московских гостиниц.
Тогда были сказаны лишь два слова:
— Хорошая музыка.
Много лет спустя он неожиданно спросил меня:
— Как дела с Концертом для виолончели?
— Хорошо, маэстро!
Но не только за эти трогательные слова и воспоминания — вернее, не столько за них — мы ценим народного артиста, нашего искреннего и горячего друга.
Наряду с Дмитрием Шостаковичем Арам Хачатурян — самый известный у нас советский композитор. Ему удалось средствами музыки создать одухотворённые картины человеческих страстей и кипучей жизни.
Далёкие горизонты, нежное мерцание и яркость красок родного неба, сладость человеческих признаний, убедительный призыв трибуна — обо всём повествует его музыка.
«Так далеко и всё-таки так близко», — словно говорят его мелодии.
Арам Ильич покоряет простотой и неожиданностью. Он учит нас тому, что простота предполагает непосредственное эмоциональное воздействие и достигается упорным трудом над партитурой.
Звуковое решение его сочинений выдерживает самый взыскательный технический анализ. Глубокие басы, протяжённые органные пункты, полное слияние мелодии с гармоническим языком, неожиданные модуляции, своеобразие ладов — всё это говорит о высоком мастерстве композитора.
Ни одной лишней ноты, ни одного аккорда, сколь бы причудливым он ни был, выпадающего из общего контекста.
Мне кажется, что характерной чертой его музыки является, с одной стороны, неисчерпаемая изобретательность мелодии, а с другой — полифоническое раскрытие движения, дыхания, органичность этого процесса.
То, что на первый взгляд кажется самопроизвольным и возникающим без всяких усилий, в действительности является результатом последовательной и удивительной логики. И эта логика тем более поразительна, что музыкальное действие развивается преимущественно в сфере, которая кажется исключительно эмоциональной.
Эдгар Оганесян
«Хачатурян не мог жить без людей».
Возраст художника, вероятно, правильнее было бы определять возрастом его творчества. Но как определить возраст музыки Хачатуряна?
Порой кажется, что её знали — не могли не знать! — актёры и зрители древнеармянского театра более двух тысяч лет назад. И в то же время творчество Хачатуряна — это гимн действительности, возродившей сорок с лишним лет назад древний народ к новой жизни.
Возраст определяется, вероятно, и характером музыки. И тут никаких сомнений быть не может: это напористый, влюблённый в жизнь, уверенный в завтрашнем дне юноша. Ему нет ещё и тридцати.
* * *
Очень трудно писать о Хачатуряне. И не только потому, что многое уже написано и сказано. Просто далеко не каждому это по плечу.
Казалось бы, проще рассказать о Хачатуряне-педагоге. Но и это достаточно сложно.
Учеником Арама Ильича я чувствовал себя с того самого дня, когда впервые услышал его музыку, а это было ещё в детстве. И думаю, не я один.
Поколения армянских композиторов, пришедших в музыку после того, как творчество Хачатуряна достигло расцвета — «пышного расцвета», как пожелал ему когда-то, кажется, Александр Спендиаров, — в той или иной степени находились и находятся под обаянием мощной индивидуальности Хачатуряна.
Его искусство — сгусток лучших национальных традиций. Потому так велико его влияние на художников Армении, да и не только Армении.
В этом смысле творчество Арама Ильича можно было бы назвать энциклопедией современной армянской музыки.
В его сочинениях, даже самых ранних, нет такого замысла, нет такого штриха, который не был бы впоследствии развит либо им самим, либо его младшими коллегами.
Возможности развития и углубления даже тех мыслей и интонаций, которые он словно невзначай бросает в своих произведениях, ещё далеко не исчерпаны. И не одно поколение композиторов Армении будет припадать к роднику музыки Хачатуряна.
Тем более что, если хочешь учиться у мастера, не всегда обязательно посещать его класс — достаточно просто любить его музыку.
Что можно сказать о педагогическом методе Хачатуряна — человека, придерживавшегося чрезвычайно скромного мнения о роли учителя?
Он любил повторять:
— Ни один педагог не может дать того, что дают музыка, музыкальная практика и сама жизнь.
Требователен. Скуп на комплименты. Добивается, чтобы всё было понято учеником здесь же, в классе.
Нетерпим к лени. Ещё более нетерпим к хвастливому бравированию «новациями».
Ученик должен отвечать за каждую ноту своего сочинения. Особенно если это музыка для сцены или экрана.
Тогда на каждый штрих в партитуре следовал вопрос:
— А что здесь происходит?
Очень ценил в молодых музыкантах настойчивость.
Один из учеников приносил на каждое занятие по целой части большого циклического произведения. Казалось, Арам Ильич уже высказал всё, что хотел, но студент не собирался уходить и снова задавал вопросы буквально по каждому такту.
Уставали все, кроме двоих — ученика и учителя. Они не замечали ни времени, ни окружающих. Они работали.
Великолепно рассказывал об увиденном и услышанном в многочисленных поездках. Умел так точно охарактеризовать незнакомую музыку, что казалось, будто ты сам её слышал.
Иногда подобные отступления давали не меньше пищи для размышлений и творчества, чем занятия за инструментом.
С большим уважением относился Арам Ильич к творчеству Мясковского, Прокофьева, Шостаковича, Кабалевского, Хренникова.
Он учил находить в музыке современных композиторов конкретные связи с классикой и говорил:
— Ничто, даже самое самобытное, не рождается на пустом месте.
* * *
Мы, ученики, всегда были в курсе самых разнообразных дел Арама Ильича.
Признаюсь, меня подчас удивлял его непоседливый характер.
Художественные советы и редакционные советы. Секретариаты и президиумы. Поездки, концерты, встречи. Приветственные речи и прощальные тосты.
Вероятно, в этом есть что-то от своеобразного «эгоизма» художника — желание ещё раз убедиться, что ты творишь не напрасно, творишь не для себя; желание видеть улыбки и слышать аплодисменты, вызванные твоей музыкой.
Хачатурян не мог жить без людей, не мог не общаться со слушателями.
Особенно любил он, мне кажется, поездки по Армении.
Редкий приезд Арама Ильича в Ереван обходился без концертов в районах республики.
— Хочу встречаться с народом, — говорил он.
И народ отвечал ему огромной любовью.
Его музыка — искренняя и правдивая — вызывала у людей бесконечное доверие к автору, великому сыну своего народа.
Источники:
Дружба. Статьи, очерки, исследования, воспоминания, письма об армяно-русских связях. Составитель и автор вступительного очерка Ашот Арзуманян. Кн. 2. —Армянское государственное издательство: Ереван, 1960;
Арам Хачатурян. — Издательство Академии наук Армянской ССР: Ереван, 1972.