«Недосягаемый Арарат»: памяти Ованеса Туманяна
Сегодня, 23 марта, армянский народ чтит память Ованеса Туманяна — в этот день в 1923 году в Москве ушёл из жизни поэт, которого называют «Поэтом всех армян». Его слово вошло в плоть армянского языка так глубоко, что трудно сказать, где кончается Туманян и начинается сам язык. В день его памяти обратимся к одной из самых пронзительных литературных историй: как один гений говорил о другом — как Егише Чаренц, буревестник армянского поэтического модернизма, постигал и формулировал величие Туманяна — поэта, прозаика, патриарха национального слова.
Эта история не была простой и прямолинейной. В ней есть место острому отрицанию и горькому раскаянию, живой полемике и преклонению — и в конечном счёте одному из самых высоких поэтических признаний в истории армянской литературы.
От отрицания к поклонению: эволюция взгляда
В 1922 году молодой Чаренц находился на гребне революционного пафоса. Вместе с двумя другими поэтами он выступил с литературным манифестом — «Декларацией трёх», — в котором армянский авангард демонстративно противопоставлял себя «классике прошлого». Туманян попал под эту волну: Чаренц публично назвал его певцом патриархальной деревни, «живым анахронизмом», «живым призраком ушедшего быта». Это был вызов эпохи, жест молодого поэта, спешащего расчистить площадку для нового. Однако — и это важно — даже в самые резкие свои моменты Чаренц никогда не отрицал масштаба Туманяна. В частных разговорах он неизменно добавлял: «Туманян — что бы ни писал, он сам». Самобытность оставалась для него высшим мерилом.
Перелом наступил неожиданно быстро — всего через полгода. 1 января 1923 года Чаренц, находившийся в Москве, написал письмо тяжелобольному Туманяну, который лежал в московской больнице. Тон письма разительно отличался от недавней полемики: ни тени прежнего задора, только искреннее почтение и негаданная нежность.
Глубоко сожалею, что не имею возможности зайти к Вам и принести Вам своё глубочайшее почтение — Вам, величайшему мастеру нашего слова, нашему самому любимому поэту. Сегодня в четыре часа я вместе с Александром Фёдоровичем отправляюсь в Ереван, еду в нашу страну, будучи глубоко убеждён, что только там, в наших родных пределах, мы сможем создать нашу культуру, нашу литературную культуру, которая должна исходить из традиций Вашего творчества как творчества местного, национального.
С горечью в сердце уезжаю отсюда, скорбя о том, что не имею возможности быть рядом с Вами и следить за Вашим выздоровлением — за выздоровлением патриарха наирийского слова, от которого родной край ещё ожидает столько мудрого и столь богатого дара.
Дорогой Туманян, я глубоко верю, что Вы поправитесь, окрепнете и подарите нам Вашего «Тысячеголосого соловья» («Азаран блбул»), о котором я слышал с детства и исполнения которого с трепетом жду.
Примите мои самые тёплые почтения от Вашего самого младшего ученика; будьте уверены, что в Ереване я с замиранием сердца буду ждать Вашего возвращения и приеду в Тифлис, чтобы принести своё безграничное благоговение Вашей заслуженной и мудрой жизни, которая столь щедрой рукой даровала родному краю духовные блага и сокровища».
Москва, 1 января 1923 г.
В этом письме Чаренц называет Туманяна «нааапетом наирийского слова» — патриархом армянской речи, самым большим её мастером.
Некролог как литературный манифест
Туманян не дожил до встречи с молодым учеником. 23 марта 1923 года он скончался в Москве. Смерть великого поэта потрясла весь армянский народ — даже тех, кто имел с ним идейные разногласия. Уже в марте Чаренц написал некролог, в котором его взгляд на Туманяна обрёл законченную форму.
И чем мрачнее и гибельнее был тот мир для трудящегося — тем печальнее и скорбнее были произведения нашего великого поэта.
Будучи выразителем самого бытия рабочего класса, Ов. Туманян в своих художественно высокоценных произведениях довёл наш язык до невидимой гибкости, придал ему мужественность и силу, всегда сохранял живую связь литературной речи с самородными источниками жизни. Со смертью нашего великого поэта умирает последний могиканин нашего народного, бодрого и сочного наречия — и грядущей литературе ещё многое предстоит взять из сокровищницы Ов. Туманяна».
25.03.1923
За восемь месяцев Чаренц прошёл путь от «живого анахронизма» до «последнего могиканина народного наречия» — хранителя живого языка, чья сокровищница ещё долго будет питать армянскую литературу.
Туманян как Пушкин армянской поэзии
В последующие годы Чаренц возвращался к образу Туманяна снова и снова, каждый раз находя новые слова для его величия. Одним из устойчивых образов стало сравнение с Пушкиным: вслед за Терьяном и Зорьяном Чаренц развил эту параллель, назвав Туманяна величайшим поэтом Армении, органически воплощающим пушкинские многогранность и народность. В интервью армянской пушкинской комиссии он прямо сказал, что среди всех существующих переводов Пушкина на армянский только туманяновские отвечают подлинным художественным требованиям — остальные меркнут перед ними.
В статьях начала двадцатых годов Чаренц писал, что Туманян наделён редким даром: его поэзия преодолевала любые границы и достигала чужих сердец, становясь общечеловеческой. Это был для него высший критерий — способность быть своим для всех, не теряя при этом корней в родной почве.
Туманян в повседневной жизни Чаренца
Любовь Чаренца к Туманяну была живой. По воспоминаниям современников, он каждое утро, просыпаясь, читал вслух стихи четырёх поэтов: Терьян, Есенин, Туманян и Мецарен.
Молодым писателям он неизменно советовал учиться прежде всего у Туманяна, Пушкина, Некрасова и Терьяна. Когда один начинающий литератор принёс ему четверостишие с одиннадцатью прилагательными, Чаренц прочитал туманяновскую «Песню пахаря» — и битый час объяснял, как много можно сказать простыми словами, без нагромождений. Все примеры он приводил исключительно из Туманяна.
Характерен и другой эпизод: услышав, что молодые поэты читают друг другу Чаренца и Маари, он поморщился и сказал: «Нет, нет — читайте Туманяна».
Ночь с «Маро»: любовь сильнее зависимости
Одно из самых пронзительных свидетельств о чаренцовском отношении к Туманяну сохранил Саак Кочарян. Однажды поздним вечером Чаренц попросил его читать вслух туманяновскую поэму «Маро» — снова и снова, по нескольку раз подряд. Кочарян согласился лишь при одном условии: Чаренц не будет вводить себе морфий. Поэт в порыве выбросил ампулы в тёмный переулок за окном. Несколько часов он лежал с закрытыми глазами, и стоило чтецу замолчать хоть на минуту, немедленно раздавалось негромкое: «Ну что же? Продолжай».
К ночи ломка стала невыносимой. Они оба спустились в темноту, нащупывая руками стену между гостиницей и мечетью, пока не нашли тот самый брошенный тубус в грязи переулка. Кочарян был убеждён: именно поэзия Туманяна удерживала Чаренца в эти часы — давала ему то, чего не могли дать ни воля, ни рассудок. Туманян «вливал» в него, по словам Кочаряна, бодрость духа и веру в то, что жизнь ещё впереди.
Туманян о Чаренце
Отношения были взаимными. Нина Табидзе вспоминала, как однажды Туманян рассказывал о молодом поэте Егише Чаренце с такой теплотой и воодушевлением, что все вокруг замирали, заворожённые. Патриарх армянской поэзии видел в нём подлинный талант — и беспокоился за него.
В январе 1923 года, уже прикованный болезнью к постели, Туманян произнёс с тихой болью: «Жаль, много пьёт — это его плохая сторона, и это ему сильно повредит». Пророчество оказалось горьким и точным.
Стихи о Туманяне: формула величия
Однако подлинным итогом чаренцовского осмысления Туманяна стали не статьи и не некрологи, а стихи. Именно в художественном слове Чаренц сказал о нём то, что не умещалось ни в какую критику. В 1933 году он написал три стихотворения, которые вошли в его сборник «Книга пути» — и каждое из них стало формулой туманяновского величия.
В первом — образ пиршественного стола, за которым лориец сидит наравне с Гомером и Гёте, принимая и отдавая честь с достоинством предков:
Ես կարդում եմ նրան ու ասում.— Այս հմուտ, հանճարեղ Լոռեցին Հոմերի, Գյոթեի հետ մի օր՝ հավասար՝ նստել է քեֆի, Եվ թաս է բռնել նրանց հետ, մեծարանք տվել ու առել, Ինչպես իր պապերն են արել՝ իրար հետ խնջույքի նստելիս։—
Я читаю его и говорю: — Этот искусный, гениальный лориец Однажды, наравне с Гомером и Гёте, сидел за пиршественным столом, И поднимал с ними чашу, воздавал честь и принимал её, Как это делали его предки, садясь друг с другом на праздничный пир.
15 апреля 1933
Во втором — образ духа, охватывающего жизнь, как океан охватывает берега:
Նա մեծ էր ավելի, քան եղավ։— Երկընքի նման ընդարձակ, Օվկիանի նման՝ իր ոգին ընդգրկել էր կյանքը անեզր։— Եվ ոգու ափերին նստած՝ նա նայում էր հայացքով պայծառ — Եվ որսում էր երգեր ու խոհեր, և տեսնում էր չքնա՜ղ երազներ...
Он был больше, чем стал. — Просторный, как небо, Подобно океану, его дух охватывал безбрежную жизнь. — И, сидя на берегах духа, он смотрел светлым взором — И ловил песни и мысли, и видел дивные сны…
15 апреля 1933
В третьем — земля, кровь и корни. Туманян велик не вопреки своей почве, а благодаря ей:
Նա մեծ էր հողո՛վ, արյունո՛վ։— Արմատնե՜ր ուներ նա հողում։ Իր երգերը — գեղջուկ նայիրցու քրտինքո՛վ էր նա ողողում։ Հանճարեղ երգերում նրա — իր երկրի արև՛ն էր շողում։— Նա մեծ էր հողո՛վ, արյունո՛վ։— Արմատնե՜ր ուներ նա հողում։—
Он был велик землёю, кровью. — Корнями он уходил в землю. Свои песни он омывал потом сельского наирийца. В его гениальных песнях сияло солнце его страны.— Он был велик землёю, кровью. — Корнями он уходил в землю.—
17 апреля 1933
Именно здесь, в этих трёх четверостишиях, Чаренц окончательно формулирует образ Туманяна как «անհաս Արարատ» — недосягаемого Арарата армянской культуры, вершины, в которой слились национальная почва, всечеловеческий масштаб и поэтическая мудрость.
Неизвестное стихотворение: последний дар
История отношений Чаренца с туманяновским домом хранит ещё один, почти забытый эпизод. В 1935–1936 годах Чаренц написал большое посвящение Нвард Туманян — дочери поэта, с которой долгие годы сотрудничал и нередко ссорился. Стихотворение в 110 строк называлось «Нвер Нварди» — «Дар Нвард».
Любопытно, что Чаренц в разное время относился к Нвард неровно: восхищался ею как хранительницей отцовского наследия и раздражался в моменты конфликтов. Его вдохновила не сама Нвард, а то, что она несла в себе: любовь Туманяна и любовь Терьяна, двух его главных учителей. То, что было дорого им, становилось дорогим и для него.
Черновик стихотворения сохранился лишь в переписанном рукой Нвард виде — некоторые слова не поддались прочтению, некоторые рифмы остались незаполненными. Предположительно, Нвард переписала его во время одного из последних визитов к Чаренцу весной 1937 года — незадолго до его ареста. Поэт тогда был уже, по её словам, «бледен, исхудал, чувствовал себя одиноким и затравленным». Он вытаскивал из ящика стола тетради с рукописями, рассыпал их по столу и говорил: «Чего они от меня хотят? За что меня преследуют?».
После гибели Чаренца Нвард пыталась найти автограф стихотворения в квартире его дочери Арпеник. Они с Рипсиме Погосян — которой Чаренц тоже посвятил стихи в те же годы — несколько часов перебирали рукописи. Оригинал так и не был найден. Остался лишь список, бережно переписанный рукой самой Нвард — и хранящийся сегодня в её личном архиве.
Чаренц прожил с Туманяном всю свою творческую жизнь — в споре, в восхищении, в молчаливом ученичестве. Путь от «живого анахронизма» до «недосягаемого Арарата» занял чуть больше десяти лет. Но, пожалуй, важнее другое: Чаренц оказался, по словам исследователей, самым проницательным читателем Туманяна из всех, кто когда-либо о нём писал. Никто другой не сумел увидеть его так широко — и передать это видение так точно.
Источники:
Հովհաննիսյան Ս. Չարենց–Թումանյաններ. մի անհայտ էջ Չարենցի գրական ժառանգությունից // Պատմա-բանասիրական հանդես = Historical-Philological Journal. — 2024. — № 1. — Էջ 172–188. — DOI: 10.54503/0135-0536-2024.1-172. — URL (дата обращения: 21.03.2026).
Եղիշե Չարենցի խոսքը Հովհաննես Թումանյանի հիշատակին [Речь Егише Чаренца в память Ованеса Туманяна] // art365.am : [կայք / сайт]. — 2025. — 18 Հունվ. — URL (дата обращения: 21.03.2026).