Между народной традицией и академизмом: интервью с пианистом Юрием Моисеевым об армянской классической музыке ХХ века
«Эта музыка — как горный воздух: в ней есть ощущение свободы и огромного пространства. В ней есть экспрессия!» — так российский пианист Юрий Моисеев говорит о музыке армянских композиторов ХХ века.
Юрий — пианист, ассистент-стажёр Московской Государственной Консерватории, выступавший на ведущих концертных площадках мира, от Большого зала МГК до Carnegie Hall в Нью-Йорке. Параллельно с концертной деятельностью он активно популяризирует классическую музыку в социальных сетях; его «Блог пианиста» (Компания Meta Platforms Inc. признана экстремистской организацией) насчитывает более 16 тысяч подписчиков.
Мы поговорили с Юрием о феномене армянской музыкальной школы ХХ века, Хачатуряне и Бабаджаняне, и о соединении народной музыки и академической формы.
— Вы активно популяризируете классическую музыку в социальных сетях через короткие видео. Как Вы балансируете между экспертностью и менее требовательным форматом соцсетей?
— Я могу выложить что-то смешное, жизненное для музыканта — такие видео «залетают» на широкую аудиторию, а следом — просветительский ролик, где уже рассказываю о композиторах и произведениях. Для меня этот блог несёт важную просветительскую миссию: в современном мире очень много рекламы и, мягко скажем, не самой хорошей музыки — секундной, клиповой. В чартах появляется всё больше музыки, написанной искусственным интеллектом, в ней нет души. А классическая музыка вечна. Возвращаясь к вашему вопросу про формат: я стараюсь не быть снобом, экспертом, который снисходительно о чём-то говорит.
— Ваши последние видео с исполнением произведений Арно Бабаджаняна и Александра Арутюняна вызвали большой отклик. Мы ещё подробно поговорим об армянской музыке, но сначала хотелось бы понять, когда армянский репертуар впервые появился в Вашей исполнительской практике?
— Это был выпускной концерт в Центральной музыкальной школе в Москве. Моя одноклассница Анаит Казарян предложила мне сыграть «Армянскую рапсодию» Бабаджаняна и Арутюняна (Симфония для двух фортепиано, написанная в 1950 году). На тот момент я вообще не разбирался в армянской музыке и даже не знал этого произведения. Но, послушав его, сразу согласился. Меня поразило, какая это огненная, яркая, эмоциональная музыка.
Портрет Арно Бабаджаняна. Фотограф: Цолак Овсепян. Альбом «Знакомые лица», Лос-Анджелес, 2013. Источник
Около трёх лет назад я стал играть во Всероссийском юношеском симфоническом оркестре под управлением Юрия Башмета. В первой же моей программе, помимо «Симфонических танцев» Рахманинова, была симфония Хачатуряна. И это что-то особенное: все мы знаем замечательные балеты Хачатуряна, его скрипичный концерт, но его симфонии, — а их целых три, — остаются гораздо менее известными.
Почему была выбрана Вторая симфония Хачатуряна? Мы готовили программу к 80-летию победы в Курской битве, и в честь этого открывался мемориал в Курской области, в селе Поныри. Наш оркестр выступал в прямом эфире, тогда прозвучал звучал финал Второй симфонии Хачатуряна — «С колоколом». Я начал готовиться заранее, открыл фортепианную партию и был потрясён её объёмом — около сорока страниц нотного текста, огромная, довольно коварная стопка нот. А когда включил запись финала этой симфонии, у меня по всему телу пробежала дрожь. Позже я узнал, что симфония была написана в годы Великой Отечественной войны и во многом перекликается с «Ленинградской симфонией» Шостаковича. С тех пор она стала для меня одной из самых любимых в симфонической литературе.
Уже во время обучения в консерватории я ближе познакомился с музыкой Арно Бабаджаняна. Он был не только гениальным композитором, но и блестящим пианистом. Я смотрел записи, на которых он исполняет свои фортепианные пьесы на основе армянских танцев. Потрясающая музыка. И когда встал вопрос, что играть на государственном экзамене по камерному ансамблю, мы с педагогом выбирали между несколькими произведениями. Она предложила «Трио для скрипки, виолончели и фортепиано» Бабаджаняна (Трио фа-диез минор для скрипки, виолончели и фортепиано, написанное в 1952 году). К этому трио я вновь вернулся спустя два года. Буквально месяц назад мы исполняли его уже с другим составом ансамбля, и скрипач Давид Ардуханян рассказывал о том, с какой радостью он открыл для себя это произведение, и что теперь держит его в своём репертуаре. Я также очень люблю играть «Ноктюрн» Бабаджаняна — есть в нём какая-то особенная, щемящая интонация, которую я переживаю очень лично.
А недавно благодаря моей невесте, виолончелистке Дарье Егоровой, я узнал и об «Экспромте для виолончели и фортепиано» Александра Арутюняна. Я в очередной раз убедился, что армянская музыка занимает особое место в моём сердце.
— Когда мы говорим об армянских композиторах ХХ века, прежде всего вспоминаем Арама Ильича Хачатуряна — фигуру мирового масштаба. Его балеты «Гаяне» и «Спартак», концерты, симфонии и камерные произведения давно вошли в международный репертуар и исполняются лучшими оркестрами мира. В чём, на Ваш взгляд, сила этой музыки?
— Хачатурян — гений мирового масштаба. Он и мыслил масштабно, и писал масштабно. Я уже упоминал его Вторую симфонию: мы играли её неоднократно, и каждый раз это настоящий вызов, невероятные эмоции, невероятное погружение.
Для меня, помимо балетов «Гаяне» и «Спартак», ещё одним знаковым произведением является его «Трио для кларнета, скрипки и фортепиано». Это уникальное произведение уже потому, что состав для трио здесь неклассический. Обычно это фортепиано, скрипка и виолончель. А Хачатурян поступил настолько по-армянски, насколько это вообще возможно: он ввёл кларнет. Кларнет — европейский инструмент академической музыки, но здесь он олицетворяет национальное звучание. Мне даже пришла мысль: а что было бы, если сыграть это произведение не с кларнетом, а с дудуком? Было бы очень интересно услышать такую версию, потому что в партии кларнета есть интонации, которые вполне могли бы принадлежать дудуку. Эти переливы, ощущение свободы и горного воздуха возникают именно благодаря кларнету.
— Хачатурян — фигура, во многом определившая международное восприятие армянской музыки ХХ века. Но рядом с ним была целая плеяда композиторов: Арно Бабаджанян, Авет Тертерян, Александр Спендиарян и другие. Расскажите, пожалуйста, коротко о значении каждого из них.
— Александр Спендиарян — в России он известен как Спендиаров, — стоит у истоков национальной армянской композиторской традиции. Его индивидуальность — в «акварельности». Мне кажется, в своих произведениях он созерцает, как художник, влюблённый в армянские пейзажи. Он смотрит как будто издалека и подбрасывает намёки — характерными интервалами (интервалы — это расстояние между двумя звуками в мелодии. В армянской музыке часто используются близкие звуки (секунды) и более широкие скачки, например кварты. Такое сочетание создаёт особую, легко узнаваемую интонацию армянской музыки), интонациями, позволяя слушателю угадывать, что будет дальше. Например, его цикл «Ереванские этюды» — это настоящая живопись звуком. Именно в «Ереванских этюдах» особенно ясно слышны черты национальной школы и национальный мелос.
Арно Бабаджанян для меня — композитор света и радости, очень романтичный автор. Его особенность — в удивительном сплаве академической элитарности и эстрадной доступности. Многие знают его прежде всего как автора эстрадных песен, который написал огромное количество хитов («Лучший город Земли», «Королева красоты», «Верни мне музыку»). Если говорить образно, Хачатурян — это мощь и архаика, а Бабаджанян — больше про нежность, лирику, про такой армянский шик, но без напыщенности и показной эффектности, очень тонко и со вкусом. Особенно я люблю его «Героическую балладу». Для меня это особенное произведение, которое я очень люблю слушать именно в авторском исполнении. Сложно описать словами, что выражает эта музыка: она о подвигах, о страданиях народа, но не только — она и о любви к жизни, о ценности каждой её минуты.
Авет Тертерян — это совсем другой мир: мистика, разговоры о вечном, о космосе, погружение в глубины генетической памяти. Он мастерски использует национальные инструменты. Звучание у Тертеряна очень архаичное, почти вневременное. Кажется, что время просто останавливается.
Я бы ещё назвал Эдварда Мирзояна. Для меня этот композитор стал настоящим открытием. Мирзоян написал не так много произведений, но каждое из них наполнено особым настроением. Например, его «Симфония для струнного оркестра с литаврами» — с первых нот ощущается масштабность музыки, жизни, народа. Понимаешь, что перед тобой нечто величественное, передаваемое из поколения в поколение, — и при этом очень хрупкое.
— Какими бы разными ни были упомянутые композиторы, мы почти всегда безошибочно чувствуем: перед нами армянская музыка. Что формирует это узнаваемое звучание и объединяет столь разных авторов в рамках одной традиции?
— Если говорить об общей традиции армянской школы, то прежде всего это национальное начало. Даже у самых авангардных композиторов, — а Тертеряна, например, точно можно назвать авангардным, — музыка всё равно строится на гармониях национальной музыки.
Корни — в армянском пении, в особых ладах, в характерных интервалах: квартовых, секундовых, увеличенных. Для армянского уха это звучит как родное, но и у слушателя другой культуры почти не возникает сомнений, что перед ним армянская музыка. Во многом это восходит к Комитасу: композиторы ХХ века постоянно возвращались к нему, но не через прямое цитирование, а через глубокое понимание армянского мелодического пения.
Вторая важная черта — ритм. Даже в самой лирической музыке есть ритмический рисунок, характерный для народных танцев. Взять, например, вторую часть «Трио» Бабаджаняна: после бурной первой части очень трудно поймать её спокойный пульс, эту созерцательность, которая начинается с простого до-мажорного трезвучия. Но внутри всё равно остаётся внутренний мотор, который придаёт музыке особую жизненную силу. И важно не только почувствовать это дыхание, но и удерживать его на протяжении всего произведения.
И третье — эмоциональный размах. Для армянской музыки характерен переход от глубочайшей скорби и томления к почти необузданной радости и энергии. Несмотря на противоположность этих состояний — суровость и сияющее счастье — всё это существует в одном пространстве.
— В целом, армянская музыка ХХ века формировалась на пересечении национальной интонации с её яркой ритмикой и мелодической экспрессией и сильной академической традиции советской школы. Как Вы ощущаете это сочетание в исполнительской практике?
— В армянской музыке это и синтез, и антагонизм двух начал: живой стихии и строгой формы. Там почти везде присутствует танцевальный ритм — переменные размеры, синкопы (ритмический приём, при котором акцент неожиданно переносится на слабую долю, из-за чего музыка звучит более живо и напряжённо), острые ритмы. Возникает желание дышать широко, подчиниться этой стихии. Но именно форма собирает эту энергию — и возникает эффект пружины: чем строже держишь форму, тем мощнее высвобождается внутренняя ритмическая сила.
К тому же в ХХ веке форма стала гибче: меняются размеры, ритмы становятся более подвижными, музыка дышит свободнее. Но именно форма собирает эту энергию и позволяет ей раскрыться с ещё большей силой — без неё музыка, как лава, растеклась бы, исчезла. Армянские композиторы вели диалог с магистральными линиями мировой музыки своего времени, оставаясь глубоко национальными. Советская академическая школа дала им мощную профессиональную основу — владение формой, оркестровым письмом, композиторской техникой. При этом они привнесли в эту традицию то, что было особенно свойственно армянской культуре: открытую эмоциональность, яркую ритмическую пульсацию и особое чувство национального мелоса.
Для меня в этом смысле эталон — Арам Хачатурян. При всей этой мощи формы он сохраняет национальный дух. И в этом, на мой взгляд, его гениальность. Именно соединение формы и народного движения делает музыку живой и по-настоящему универсальной. И в этом есть особая ответственность: быть хранителем древней стихийной интонации, мелоса, танца — и одновременно строгим архитектором формы.
— Когда Вы исполняете армянскую музыку, что происходит внутри Вас как у музыканта? Есть ли в этом ощущении что-то особенное? И как это состояние передаётся залу?
— Исполнительское ощущение — это постоянное балансирование. С одной стороны, нужно владеть всем исполнительским арсеналом, уметь справляться со сложнейшей ритмикой. С другой стороны, эта музыка не должна звучать слишком структурно — она должна быть живой, дышащей. Тогда это состояние и передаётся залу.
Это довольно сложно. Я не самый эмоциональный человек, скорее проживаю всё внутри. Мне свойственно всё структурировать, иногда даже усложнять. Но армянская музыка не такая. На первых этапах мне хотелось её структурировать, успокоить, тогда мои педагоги говорили: «Не играй как пенсионер. Здесь должен быть огонь — в душе, в глазах, чтобы струны у фортепиано рвались». Со временем это стало получаться.
Беседовала Ася Ерицян, журналист, культурный обозреватель, специально для Армянского музея Москвы и культуры наций