Язык без государства: как нация пыталась сохранить себя
Когда в 2010 году ЮНЕСКО внесла западноармянский язык в список исчезающих, многие в диаспоре восприняли это как неожиданный удар. Но удар, как показывает Талар Чахинян в своей книге Stateless: The Politics of the Armenian Language in Exile (Syracuse University Press, 2023), был не внезапным — он вызревал десятилетиями, и источником его стал не внешний враг, а сами механизмы сохранения языка. Именно в этом парадоксе — как попытка спасти язык приближает его гибель — состоит центральный аргумент книги. Чахинян задаётся вопросом: почему западноармянский, пережив Геноцид, выстроив школы, издательства и литературные институции, в конечном счёте оказался в точке исчезновения? И её ответ неудобен: потому что язык был национализирован — превращён в символическую территорию, в которой армянская нация хранила своё несуществующее государство, и тем самым лишён способности жить и меняться.
Книга не является ни историей языка в привычном смысле, ни литературной биографией. Это исследование на стыке литературной критики, политики языка и диаспорных исследований, построенное как сравнение двух центров западноармянской литературной жизни — межвоенного Парижа и послевоенного Бейрута. Чахинян сознательно разворачивает ретроспективный взгляд из точки 1991 года — обретения независимости Арменией, которое, по её наблюдению, подорвало саму основу диаспорального нарратива и ускорило кризис западноармянского языка
Западноармянский язык существует без государства. После Геноцида 1915 года, в ходе которого были уничтожены более миллиона армян и разрушено интеллектуальное ядро общины в Константинополе, носители западноармянских диалектов оказались рассеяны по Ближнему Востоку, Европе и Америкам. Советская Армения, возникшая в 1920 году, стала государством восточных армян и восточноармянского языка — лингвистически родственного, но нормативно отдельного. Западноармянский остался без государственной опоры. Чахинян предлагает термин stateless language — язык без государства. Именно статус безгосударственности объясняет специфику литературного и политического воображения, которое западноармянские интеллектуалы выстраивали вокруг языка.
В основе книги лежит противопоставление двух моделей существования безгосударственного языка в диаспоре: транснациональной и национальной. Первая связана с парижским поколением писателей, объединившихся вокруг журнала «Менк» («Мы») в начале 1930-х годов. Это были осиротевшие писатели — молодые люди, пережившие Геноцид в детстве или родившиеся в его непосредственном продолжении. Они оказались в Париже без родителей, без общины, без традиции, которую можно было бы просто продолжить. Их литературная программа строилась на отрицании: они отвергали дореволюционную константинопольскую традицию, отвергали требование записывать свидетельства о прошлом и настаивали на том, чтобы писать о настоящем — об армянском опыте в Париже, в кафе на улицах Беллевиля и Латинского квартала, в стеснённых мансардах и залах Сорбонны, которые они посещали вольнослушателями. Этот выбор — писать не о прошлом, а о дислокации как о настоящем — впоследствии и стал главной причиной их исключения из канона.
Вторая модель формировалась в послевоенном Бейруте, где Ассоциация писателей Сирии и Ливана (WASL) и диаспоральные интеллектуалы взялись за создание стандартизованного западноармянского языка как инструмента национальной консолидации. Решающим эпизодом стало противостояние двух конференций: Второго конгресса советских армянских писателей в Ереване в 1946 году и ответной конференции WASL в ливанском Штора в 1948 году. Советская конференция предлагала диаспорным писателям интеграцию под восточноармянским флагом. Реакция ближневосточной диаспоры стала учредительным актом: Бейрут объявил себя центром подлинной армянской культуры в изгнании, противопоставив себя советскому проекту. Западноармянский язык стал инструментом этого противостояния — символической территорией, удерживающей нацию в ожидании возвращения.
Одна из главных аналитических задач, которую решает Чахинян, — показать, как этот выбор работал в конкретных текстах и практиках. Это сделано через категорию, которую она называет «индексальной репрезентацией»: «Менк» пишет не о Геноциде, но Геноцид присутствует в их текстах как контекстуальный след, опознаваемый читателем, который знает исторические условия производства этой прозы. Чахинян опирается на Кэти Карут и её теорию травмы как запоздалого события — того, что переживается не в момент происходящего, а через симптоматическое повторение в последующем — и на французско-армянского философа Марка Ншаняна с его различием между «Катастрофой» и «Геноцидом». Для Ншаняна «Катастрофа» (армянское aghéd) — событие, сопротивляющееся смыслообразованию: оно не может быть свидетельствовано изнутри, поскольку те, кто его пережил в полной мере, не выжили. «Геноцид» — юридическое именование с определённой политической телеологией — фиксирует событие как факт, пригодный для исторического нарратива и требований репарации, но тем самым закрывает вопрос о непредставимости травматического опыта.
В романах «Менка» — Заре Ворпуни, Шахана Шахнура, Нигогоса Сарафяна, Грача Зартаряна — Чахинян прослеживает, как Геноцид присутствует через структуру отсутствия: исчезнувший отец, которого нельзя объявить мёртвым; инцест как образ замкнутости разрушенной семьи; невозможность ни ассимиляции во французское, ни возврата в армянское. Эта проза, написанная не о прошлом, но из прошлого, — является для Чахинян более честным свидетельством, чем любой хронологический нарратив. Именно эта честность и сделала «Менк» неканоническим: послевоенная диаспора требовала литературы, которая возвращала бы читателя к прошлому через узнаваемый рассказ, а не к настоящему через косвенный след.
Стоят слева направо: Шаварш Миссакян, Шахан Шахнур (Армен Любин), Ншан Бешикташлян, Мелкон Кебабджян, Шаварш Нартуни. Сидит: Теотиг.
Источник: Beledian K. Fifty Years of Armenian Literature in France / transl. from French by Ch. Atamian ; ed. B. Der Mugrdechian. — Fresno : The Press at California State University, 2016. — 640 p. — (Armenian Series ; no. 6). — ISBN 978-0-912201-51-1.
В разделе о Бейруте Чахинян показывает, как выстраивался канон — через институты, учебные программы, поэтические антологии, решения редакционных коллегий и явные критерии hayets'i («армянской ориентированности»). Поэты Мушег Ишхан, Гаро Сасуни и Андраник Царукян описывали язык как ностальгию и как сопротивление одновременно, превращая его в мемориальный объект. Чахинян отдаёт должное реальным достижениям этой стратегии: в 1950-е годы ливанские и сирийские армянские школы выпускали реальных читателей, издательства работали продуктивно, культурная жизнь общины была интенсивна. Но она настаивает, что цена, уплаченная за это, состояла в гомогенизации — в исключении тех голосов и форм, которые не вписывались в нарратив «жертвенного народа, хранящего себя в ожидании возвращения». Этот нарратив был жизнеспособен, пока само пространство диаспоры оставалось относительно стабильным. С 1991 года, когда Армения обрела независимость с восточноармянским языком в качестве государственного, и с разрушением единства «традиционной» ближневосточной диаспоры в результате гражданской войны в Ливане (1975–1990), иранской революции и массовой эмиграции из постсоветской Армении — нарратив рухнул, а вместе с ним рухнула и концепция западноармянского как символической территории.
Книга Чахинян вступает в диалог с широким полем теоретических дискуссий, и это один из её методологических рисков. Автор работает одновременно с диаспорными исследованиями (Хачик Тёлолян, Уильям Сафран, Роджер Брубейкер), теориями мировой литературы (Паскаль Казанова, Давид Дамрош, Амир Муфти, Гаятри Спивак) и постколониальными исследованиями.
С Казановой Чахинян вступает в более прямую полемику. Идея «лингвистического капитала» в теории мировой литературы предполагает, что язык получает автономию в международном пространстве, когда отделяется от национального. Западноармянский опровергает эту логику: его отрыв от национального государства не освободил его — он лишил его той институциональной поддержки, которая необходима для существования любого языка. Это не слабость Чахинян, а её аргумент: мировая литература как парадигма не оснащена инструментами для работы с безгосударственными языками, которые находятся вне глобального канона не потому, что недостаточно универсальны, а потому что недостаточно государственны.
Особого внимания заслуживает историческая часть работы — та точность, с которой Чахинян восстанавливает терминологический сдвиг в армяноязычной прессе. До Второй мировой войны слово spiurk («диаспора») практически не использовалось. Вместо него циркулировали разнообразные описательные термины — «рассеяние», «изгнанная армянская община», «армяне за рубежом», — каждый из которых нёс в себе разные политические коннотации и разные версии армянской идентичности. Переход к единому слову «диаспора» совпал с кристаллизацией термина «Геноцид» и означал не просто переименование, а онтологическое переустройство: разрозненные, гетерогенные сообщества в рассеянии были переосмыслены как единый субъект с общей памятью, общим врагом и общим будущим. Именно этот момент гомогенизации Чахинян считает переломным для судьбы языка.
Главный провокационный тезис книги — что переход литературного центра из Парижа в Бейрут был вреден для западноармянского языка — нуждается в аккуратном прочтении, потому что он легко поддаётся вульгаризации. Чахинян не утверждает, что Бейрут погубил язык. Она утверждает, что модель литературного производства, принятая Бейрутом, создала условия, при которых язык лишился способности к адаптации. Это разница между институциональным успехом и жизнеспособностью: диаспора середины века построила замечательно функционирующую литературную инфраструктуру, но эта инфраструктура работала на условиях, которые не выдержат проверку историей. Когда армянская политическая реальность изменилась — обрела государство, изменила диаспорные общины, обнаружила, что «возвращение» всё менее актуально в качестве ориентира, — литература, которая строилась на неизменном ожидании этого возвращения, потеряла своего читателя.
Парижская модель, напротив, предполагала производство литературы из условий рассеяния, без обязательства связывать её с территориальным референтом. «Менк» создавал западноармянский как язык живых людей в Париже, а не как язык памяти об утраченных землях. Эта неудобная, нарциссически усложнённая, формально экспериментальная проза не стала основой канона, но именно она, по Чахинян, указывает на возможный путь для языка, который хочет жить, а не только хранить.
Чахинян признаёт, что «Менк» был маргинален, что его тиражи были ничтожны, что проект распался, не успев реализоваться. Но её аргумент состоит в другом: сам тип воображения, который «Менк» предложил, — децентрализованный, принимающий прерывистость времени, не требующий от литературы быть национальным нарративом — был более пригоден для долгосрочного существования языка без государства, чем то, что впоследствии стало каноном.
Чахинян работает преимущественно с периодическими изданиями, полемическими текстами, исследовательскими материалами и прозой — корпус ограничен, но весьма обоснованно. «Менк» оставил немного, и именно скудость архива сама по себе является симптомом. Язык книги сочетает академическую строгость с внятностью: Чахинян вводит теоретические рамки методично и без излишнего давления.
Определённое напряжение возникает в том, как Чахинян соотносит масштабы своих утверждений. Когда она говорит, что национализация литературного производства «ограничила возможности» западноармянского — это корректное, хорошо аргументированное суждение. Когда она намекает, что «Менк» мог бы предложить жизнеспособную альтернативу — утверждение остаётся гипотетическим, и автор это признаёт. Провал «Менка» как реального проекта — не просто следствие институционального сопротивления. Он был связан с тем, что децентрализовання транснациональная литература требует определённой читательской базы и инфраструктуры, которой не было и нет.
Актуальность книги выходит за пределы армянского вопроса. В мире, где продолжают существовать десятки языков, лишённых государственной опоры, вопрос о том, что делает язык жизнеспособным — привязанность к территориальному мифу или способность быть языком настоящего, — остаётся открытым. Чахинян однако не даёт рецепта. Она демонстрирует, что неправильный ответ на этот вопрос имеет измеримые последствия.