От Константинополя до Сены: как армянские писатели в Париже создавали литературу
Что происходит с литературой, когда народ, её породивший, физически уничтожен? Когда язык отрезан от земли, а письмо лишено не только читателя, но и самой возможности быть прочитанным в пространстве происхождения? Именно этот вопрос — не риторический, а структурообразующий — лежит в основании монументального труда Крикора Беледяна. Исследование армянской литературы диаспоры во Франции с 1922 по 1972 год — это не история успеха и культурного выживания.
Подзаголовок From the Same to the Other («От того же самого к другому») задаёт философскую рамку, которая удерживает всю конструкцию книги. Речь идёт о траектории трансформации идентичности: от попытки сохранить в диаспоре то, что существовало до катастрофы 1915 года — язык, формы, культурные коды западноармянской традиции, — к постепенному, мучительному признанию того, что письмо в изгнании неизбежно становится чем-то иным. Это «другое» не есть утрата: это результат контакта, травмы, рассеивания. Беледян прослеживает, как пятьдесят лет диаспорного существования изменили саму субъективность армянского текста во Франции.
Хронологически книга разделена на пять частей, и сама эта структура несёт смысловую нагрузку. Первый период — «Годы становления» (1922–1928) — фиксирует попытку создать литературную жизнь на пепелище Геноцида. Уцелевшие или покинувшие Анатолию армянские интеллектуалы собираются в Париже, создают прессу, издательства, журналы — всю инфраструктуру культурной памяти. Беледян показывает, что здесь доминирует логика репликации: сохранить, воспроизвести, донести. Поэзия этого периода обращается к образу Лотовой жены — фигура, застывшая в оглядке на уничтоженный мир. Второй период — «Творческий взрыв» (1929–1934) — принципиально иной по энергии. Именно здесь, в диалоге с французским авангардом и под влиянием политических потрясений эпохи, рождается попытка выработать собственный модернизм, сформировать литературное сообщество через журнал «Менк» («Мы»), ввести армянский нарратив в пространство исторического романа. Беледян анализирует это как момент наибольшей творческой интенсивности, когда диаспорная литература перестаёт быть зеркалом утраты и начинает строить собственную поэтику. Последующие периоды — «Рассеивание» (1935–1939), «Отлив» (1940–1951), «Возвращение» (1952–1972) — отслеживают, как политические катаклизмы, оккупация, идеологические расколы и демографические сдвиги постепенно размывают эту общность, а затем — уже на иных основаниях — её частично восстанавливают.
Гала-вечер землячества Акны (ныне Кемалие). Ресторан «Флория», Париж, июль 1926 г. Крайний слева — Аршак Чобанян.
Центральная аналитическая проблема книги — это проблема языка. Армянская диаспора во Франции писала на западноармянском, диалекте, который сегодня ЮНЕСКО классифицирует как исчезающий язык. Беледян видит в этом лингвистическом факте нечто большее, чем социолингвистическую деталь. Западноармянский язык в диаспоре — это язык без территории, а значит, язык, лишённый естественного механизма обновления через живую речь. Писатели сознательно работают с умирающим пространством, превращая этот процесс смерти в художественную проблему. Понятие «этранжейтé» (étrangéité — неологизм, введённый самим Беледяном и сохранённый переводчиком), обозначающее специфическое диаспорное состояние «становления чужим самому себе», — это диагноз языку, который ощущает собственную инородность в мире, где ему нет места.
Среди писателей, которых исследует Беледян, ключевую роль играют несколько фигур, и его анализ их работ составляет лучшее в книге. Никогос Сарафян — «величайший поэт армянской диаспоры», по собственной формулировке Беледяна, — разрабатывает теорию «культурной контаминации», используя термины «прививка» и «вакцина». Он утверждал, что иностранные влияния не угрожают армянскому «национальному капиталу», а развивают его. Суть его позиции, зафиксированной в эссе 1928 года, — «поэт приближается к своему родовому дереву по чужим дорогам».
Слева направо: Ваграм Гакавиан (псевдоним Виктор Гарден), Хачик Ташджян и Никогос Сарафян. Фотография датирована ноябрём 1922 года, Константинополь.
Шахан Шахнур (Армен Любин) создаёт в 1929 году роман «Отступление без песни» — первый и единственный, который сам Беледян называет «образцовым романом диаспоры». Главный герой, молодой армянин Бедрос/Пьер, работает фотографом в Париже, и этот выбор профессии — не случайность. Он обнажает тему механической фиксации мира как замены живой памяти. По мере развития сюжета персонаж ведёт дневник, постепенно переходя с армянского языка на французский. Его возлюбленная Жанна может читать только страницы на французском — армянские для неё закрыты. В финале герой не помнит «Отче наш» по-армянски и читает молитву по-французски. Имя «Бедрос» сменяется «Пьером». Эта хроника языковой утраты — хладнокровный разрез того, как идентичность растворяется в чужом пространстве. Показательно, что сам Шахнур впоследствии перешёл на французский и публиковал стихи под именем Армен Любин, тем самым воспроизведя в собственной биографии сюжет своего единственного романа.
Стоят слева направо: Шаварш Миссакян, Шахан Шахнур (Армен Любин), Ншан Бешикташлян, Мелкон Кебабджян, Шаварш Нартуни. Сидит: Теотиг.
Заре Ворпуни — другой ключевой прозаик группы — идёт иным путём. Его цикл «Преследуемые», начатый романом «Попытка» (1929), задуман по образцу прустовской эпопеи — Ворпуни сам описывал, как нашёл первый том «В поисках утраченного времени» в марсельском книжном магазине и написал прустовский пастиш, который потом уничтожил. Но если Пруст реконструирует потерянное время изнутри богатой буржуазной среды, Ворпуни помещает своего безымянного героя в нищету марсельских улиц — рабочий, беглец, несостоявшийся актёр, несостоявшийся вор. На стиль «Попытки» оказывает влияние не только Пруст, но и немое кино. Ворпуни открыто говорит о Чаплине как о структурном образце — серия скетчей-неудач, где маленький человек снова и снова сталкивается с равнодушной реальностью.
Зарe Ворпуни в Данже близ Шартра, июль 1980 г.
Принципиально важен и разрыв между двумя этими романами и всей предшествующей армянской прозой. Западноармянский роман в Константинополе не успел развиться — он был задушен цензурой, а затем Геноцидом. Реализм Крикора Зограба, доминировавший в дореволюционной прозе, был статичным и документальным. «Отступление без песни» и «Попытка» производят разрыв с этой традицией: внутренний монолог, фрагментированное повествование, влияние кинематографической оптики, принципиальный отказ от сентиментальной патетики катастрофы. Беледян анализирует этот разрыв как сознательный: молодые авторы, работавшие на фабриках в парижских предместьях и читавшие Флобера в переводах, не могли и не хотели воспроизводить эстетику своих учителей. Само их положение требовало новой формы.
Особое место в книге занимает фигура Мисака Манушяна — поэта, редактора армянского журнала, а впоследствии командира партизанской группы Сопротивления, расстрелянного немцами в 1944 году. Беледян не делает из него символ или мученика. Его интересует другое: как поэт, писавший на западноармянском, вписывается в интеллектуальные дебаты эпохи о том, должна ли диаспорная литература быть национальной или космополитической. Манушян — наглядный пример того, как армянский писатель в Париже одновременно принадлежал нескольким мирам: армянской литературной среде, французским левым, антифашистскому подполью. Его судьба — крайнее выражение, ведь диаспорный субъект как человек множественных принадлежностей, ни одна из которых не является абсолютной.
Центральный теоретический спор эпохи — «национальная или космополитическая литература?» — Беледян воспроизводит в деталях, и здесь книга особенно сильна. С одной стороны: диаспорная литература обязана оставаться армянской, сохранять язык, формы, связь с утраченной родиной. С другой: изоляция от французской литературной жизни означает добровольное гетто, замкнутую систему, обречённую на угасание. Сарафян предлагает третий путь: «прививка» как метод, при котором внешнее влияние не разрушает, а катализирует внутреннее развитие. Беледян показывает, как этот спор воспроизводится на протяжении всех пяти десятилетий — с разными участниками, в разных политических контекстах, но с неизменной структурой. Разрешения он так и не получает, что само по себе является некоторым диагнозом.
Беледян работает со своим материалом как историк литературы, обученный в рамках французской школы компаративистики — он защищал этот труд как докторскую диссертацию в Университете Париж-V под руководством Пьера Брюнеля. Это накладывает методологический отпечаток — детальная текстологическая работа с первоисточниками (журналами, архивами газет, рукописями), строгая периодизация, внимание к рецепции и к литературным связям. Вместе с тем автор — не только учёный, но и сам армянский поэт и романист, работающий именно в этой традиции. Беледян понимает изнутри, что значит писать по-армянски в Париже, и это понимание делает его аналитику объёмной.
С точки зрения формы книга представляет собой монументальное академическое исследование с развитым справочным аппаратом: биографиями авторов, библиографией, лексиконом специфических диаспорных терминов, тремя индексами — имён, журналов и издательств. Но внутри этой академической оболочки Беледян позволяет себе существенные аналитические обобщения, которые выходят за пределы описательной истории литературы. Его интересует не просто хронология текстов, но логика культурного самосозидания — то, как сообщество, лишённое государства, создаёт институции письма как замену государственности: издательства, журналы, театральные труппы, литературные кружки. Журнал «Менк» в этом контексте читается не просто как периодическое издание, а как попытка сконструировать публичное пространство там, где его нет по определению.
Историческая и культурная честность книги проявляется в том, как Беледян работает с идеологическими противоречиями внутри самой диаспоры. Армянская община Парижа не была монолитом: её разрывали противоречия между дашнаками (националистами) и большевизированными левыми, между теми, кто ориентировался на советскую Армению, и теми, кто видел в ней угрозу, между религиозной и светской интеллигенцией. Беледян не уклоняется от этих разломов. Он показывает, как политические расколы 1930-х годов дезинтегрировали литературное сообщество, как оккупация Парижа поставила армянских авторов перед экзистенциальным выбором — участвовать в Сопротивлении или сохранять нейтралитет, — и как послевоенные годы обнажили кризис идентичности: что значит быть армянским писателем в мире, который прожил собственный Геноцид и уже не мог рассматривать армянский опыт как уникальный.
Это последнее наблюдение — одно из самых острых в книге. После 1945 года армянская диаспора оказывается в парадоксальном положении, ведь Холокост вводит категорию Геноцида в мировой исторический дискурс, но одновременно вытесняет армянскую катастрофу 1915 года на периферию памяти. Беледян отслеживает, как это противоречие отражается в литературе: период «Отлива» становится не демографическим или политическим, но и экзистенциальным истощением письма, которое больше не знает, кому и зачем оно адресовано. «Возвращение» после 1952 года происходит уже на иных основаниях — не на попытке сохранить прошлое, а на попытке осмыслить само письмо как практику выживания в условиях постепенного угасания языкового сообщества.
Принципиально важна в этой книге работа с понятием «литературного сообщества», которое Беледян рассматривает не как данность, а как конструкт, требующий постоянного воспроизводства. Армянские писатели в Париже не существовали как органическая среда, поскольку их объединяли усилие и воля, институциональные решения, редакционная политика журналов. Когда эти усилия прекращались — как это произошло в конце 1930-х годов с распадом журнала «Менк», — сообщество рассыпалось. Это наблюдение имеет значение, далеко выходящее за пределы арменоведения, но ставит вопрос о том, что вообще создаёт возможность малой литературы — литературы, лишённой государственной поддержки, массового читателя и территориальной укоренённости.
Слабость книги — если говорить честно — в некоторой неравномерности аналитической оптики. Периоды «Взрыва» и «Рассеивания» проработаны значительно плотнее, чем период «Возвращения», который в финальной части получает несколько менее детальное осмысление. Возможно, это объясняется тем, что материал 1950–1970-х годов был для автора не только историческим, но и личным. Он приехал в Париж в 1967 году и застал последних представителей этой традиции живыми. Личная дистанция здесь иная, что неизбежно влияет на анализ.
Прежде всего это книга для тех, кто занимается историей литературой диаспоры, теорией малых литератур, постгеноцидными культурными процессами. Но ею не стоит пренебрегать и тем, кто думает о языке как о форме памяти, о письме как о практике выживания, о том, что происходит с культурой, когда она теряет своё географическое основание. Это одна из немногих книг, которая решает эти вопросы не только через теорию, но и через конкретный, тщательно задокументированный исторический опыт. В этом её исключительная ценность и её устойчивость.
Все фотографии: Beledian K. Fifty Years of Armenian Literature in France / transl. from French by Ch. Atamian ; ed. B. Der Mugrdechian. — Fresno : The Press at California State University, 2016. — 640 p. — (Armenian Series ; no. 6). — ISBN 978-0-912201-51-1.