На стыке Востока и Запада: интервью с организаторами «Хронофеста» Ильёй Мощицким и Артёмом Арсеняном
Как делать свободный театр в новых условиях, когда традиционные подмостки и культурные институты скованы консервативными канонами? Ответ на этот вопрос режиссёр Илья Мощицкий и продюсер Артём Арсенян нашли в Ереване. Их «Хронофест» — это не просто фестиваль, а пространство абсолютной эстетической свободы, где случайность становится соавтором художника, а диалог со зрителем продолжается за пределами зрительного зала.
Театровед Елизавета Кешишева поговорила с Ильёй и Артёмом о том, почему Армения оказалась территорией редкой творческой свободы, как устроена местная сцена и почему настоящий эксперимент рождается там, где нет страха выйти за пределы привычного.
Елизавета Кешишева:
Илья, Артём, как вами ощущался театральный контекст Еревана, когда вы приехали? Какие у вас сложились наблюдения относительно местной театральной жизни?
Илья Мощицкий:
Чтобы ответить на этот непростой вопрос, надо оговориться: наша оптика настроена европейским контекстом. В Москве было несколько фестивалей, которые привозили лучшее, что было создано в Европе. И у целого поколения режиссёров из-за этого произошло когнитивное искажение: они подумали [я себя тоже к ним причисляю], что весь европейский театр такой, что на самом деле вообще не так. Но из-за этого в Петербурге, Москве, Новосибирске, Архангельске и так далее, возник бум крутого, часто экспериментального театра, который во многом догнал и перегнал европейский театр за счёт раскрепощ`нности, свободы, в том числе зрительской свободы.
Например, Артём занимался в Петербурге фестивалем «Точка доступа». Это такой фестиваль, который бросал зрителя в совершенно радикальные ситуации и собой сформировал целое зрительское, режиссёрское, перформерское сообщество, нацеленное на то, что если не радикальный театр, то лучше никакого. Тем же самым занимался Центр имени Мейерхольда. Зритель несуществующего ныне ЦИМа был настроен таким образом: если не самое лучшее, то лучше никакого. Вот чем мы сформированы.
В Армении всё было иначе. Можно сказать, что была некая традиция — не собственно армянская, а советская. Мне кажется, во многом Москва очень сильно влияла не лучшими своими проявлениями, а тем, что вырастало из массива когда-то созданного Станиславским и Московским Художественным театром. Получилось такое странное сочетание советского и армянского. До определенного времени был очень интересный андеграунд, но кажется, что он был вытеснен в совсем маргинальное пространство.
Елизавета Кешишева:
Удалось ли вам увидеть что-то из этого воочию?
Илья Мощицкий:
Конечно. Прежде всего, это целое сообщество вокруг Центра современного экспериментального искусства (NPAK). Там были совершенно особенные явления, например, перформансы Григора Хачатряна. И примыкала к этому целая линия крутого, сложного искусства. Но проекты этого художественного сообщества никогда не выходили на поверхность. С этим можно спорить: где поверхность, а где не поверхность, и, может быть, так и нужно, чтобы это оставалось в периферийном поле. Если взять Григора Хачатряна, мне кажется, у него вообще всё в порядке, и, если ему завтра предложат сделать что-то на сцене любого классического театра, он откажется.
Вся эта жизнь касается современного искусства и перформанса, но не театра. Столкновения или диффузии театра, современного искусства и перформанса — того, что произошло в Европе, Америке, России — в Армении не происходило. Поэтому театр оставался в парадигме: «мы ставим Гамлета, как написано и как завещали отцы-основатели».
Сейчас здесь оберегают традицию, хотя когда Сос Саркисян создавал «Амазгаин», там было много жизни. Это был театр, который отвечал на вызовы времени. Годы без электричества, войны и всё остальное — эстетика не была самоцелью. Было важно, что люди собирались вокруг потребности объяснять мир, вокруг попытки понять, почему с нами и с миром всё не в порядке.
Тогда категории «хорошо — плохо», «нравится — не нравится» списываются, и театр становится социальным инструментом. Всё это было тогда. Соса Саркисяна давно нет на свете, а театр «Амазгаин», как мне кажется, сейчас следует устаревшим художественным принципам.
Артём Арсенян:
Многое для развития современного искусства в прошлом сделал Генрих Игитян, и сейчас его дело очень успешно продолжает Ваан Бадалян в Национальном центре эстетики и Маленьком театре. В Армении очень крутое современное искусство, музыка, но не театр. Театру нужно очень много ресурсов и денег, поэтому он долгое время находился без должной поддержки и оказался излишне консервативным, опираясь на советскую традицию.
При этом когда мы приехали с Ильей в 2022 году, мы посмотрели, например, на ребят из театра «Вавилон». Это был небольшой независимый театр в Ереване, который, к сожалению, сейчас не существует на своей площадке. Они позволяли себе уйти от догм и ощутить свободу от того, чему их учили, что нас очень привлекло, если честно. Всё, что привлекает меня, всегда находится в плоскости современного искусства и перформанса. К примеру, есть совершенно прекрасная танцевальная компания «Михр», которая много гастролирует и показывает свои перформансы за пределами Армении, а внутри страны — только на фестивалях, в арт-пространствах или у себя в Аштараке. У них очень много отличных продакшенов, имеющих глубокий интерес в художественном сообществе. Но это уникальный пример, каких очень немного. То же самое было с «Вавилоном». Всё, что находится в независимой плоскости, бывает интересно. Всё, что в официальной — порой грустно и предсказуемо.
Кадры с открытия «Хронофеста». Источник: социальные сети «Хронотопа»
Елизавета Кешишева:
Хочу ретроспективно расспросить про ваш ход мысли, когда вы приехали, осмотрелись и увидели устройство местного театра. Как вы для себя поначалу определяли меру возможности интегрироваться, оказаться именно внутри, а не «сбоку»?
Илья Мощицкий:
Могу сказать про себя: я уехал из России, помимо совокупности факторов, из-за того, что не мог продолжать работать. Я так устроен: я либо делаю театр, либо я мёртв. У меня жизнь не делится на работу и не-работу. Я попытался выжить — делать то, что я люблю.
Это же нерациональный процесс. Не то чтобы ты сидишь и думаешь: «Ага, какая у нас главная театральная страна? Армения! Давайте здесь делать карьеру». Это не так работает. С учётом того, что я мог легально здесь оставаться, плюс были связи с художественным руководителем фестиваля HIGH FEST Артуром Гукасяном, была возможность в первую же неделю поговорить с директорами и худруками театров. Все они были очень открыты.
С другой стороны, понятно, что у театра, направленного сугубо на эмигрантский пузырь, срок жизни небольшой. Имея эти вводные, мы попытались сделать всё, чтобы наше дело здесь пустило корни. В первую очередь это желание заниматься тем, что ты любишь делать, без страха.
Елизавета Кешишева:
То есть это показалось вам, прежде всего, более плодотворной стратегией, потому что замкнутый эмигрантский театр нежизнеспособен?
Илья Мощицкий:
Мы все равно эмигранты. Я сейчас ставлю спектакль в Вильнюсе, коллега вчера прислал ссылку, а там написано: «Армянский режиссёр Илья Мощицкий». Какой же я армянский? Желание вильнюсского театра обходить неудобные слова понятно. Но мы эмигранты. [Я даже пытаюсь сделать так, чтобы по нашему поводу нигде не появлялось слово «релоканты». Получается с трудом]. Мы делаем странную попытку вовлечь людей, для которых армянский язык родной, в тот тип театра, который любим мы. Здесь нет попытки поменять ландшафт. Если наша деятельность станет дополнительной тропинкой, мы будем рады. Мы просто предлагаем альтернативный взгляд на предмет. Будь то спектакль, перформанс, фестиваль или воркшоп. Кто-то мне говорил: «Вот приехали эмигранты, и появился… банановый раф». Ну вот мы — банановый раф от театра.
Артём Арсенян:
Взгляды у нас схожи, но у меня другая роль: я не режиссёр, я продюсер. Вся моя деятельность была связана с фестивалями. Я никогда не воспринимал возможность делать проект, изолированный от пространства вокруг. Фестивали изначально возникли как продукт мультикультурный и никогда не существовали замкнуто внутри одной национальной идентичности. Фестиваль национальных культур — вещь сугубо этнографическая, которая меня не очень привлекала. Я всегда любил процесс, направленный на работу со зрителем, где зритель и художники не ограничены одной группой.
Для меня фестиваль — это концентрация людей, стратегий и концепций, позволяющая в сжатые сроки представить палитру возможностей. У меня никогда не было цели замкнуться внутри пузыря художников определенного географического пространства. Поэтому я езжу туда-сюда и живу как кочевник, но всё время возвращаюсь в Ереван — наверное, потому что тут есть коллега — Илья, с которым хочется продолжать этот живой процесс.
Мне всегда кажется непродуктивным приходить в институцию со сложившимся укладом и пытаться устроить там революцию. Это вообще не всегда получается, а отнимает гигантское количество сил. Мне больше нравится создание чего-то на поверхности, вне готовых конструкций.
Елизавета Кешишева:
Были ли у вас трудности, связанные с тем, что вы находитесь не в своём привычном культурном контексте?
Илья Мощицкий:
Я вообще пропагандирую переезд в Армению, уговариваю коллег заниматься искусством здесь. Потому что здесь прекрасный разлом между Востоком и Западом. Это абсолютно ненормированное пространство, в котором нет забетонированного и легитимизированного способа делать искусство. Это эпистемологически свободная территория.
Мы не можем сейчас делать свободный театр во многих странах. В действительности европейские институции и авторы (особенно эмигранты) находятся в таких клещах нормы, что обязаны соответствовать. Вы должны постараться никого не обидеть, но обидеться могут многие.
Армения — это чудо. Посмотрите на карту свободы слова: ситуация в регионе сложная. Европейские художники, приезжая к нам на фестиваль, говорят: «Вау, вы свободны! Вы не обязаны оглядываться на всех, кто может обидеться».
В Мюнхене мы делали лабораторию, где часть команды была армянской, а часть — немецкой. Планировалось дать армянским артистам инъекцию свободного немецкого театра, а получилось наоборот. Немецкие перформеры всё время говорили лишь о том, что театр обязан выполнять социальную функцию — быть политическим, например, выступать против правых. А если ты хочешь сделать спектакль про редкую породу бабочек — это никому не надо.
Кадры с Voices Berlin Festival. Источник: социальные сети «Хронотопа»
Елизавета Кешишева:
Чувствуете ли вы несовпадение в области так называемых культурных кодов со зрителем?
Илья Мощицкий:
Мне кажется, это не проблема в Армении, потому что мы работаем в основном с армянскими артистами. У нас во многом общие коды. Если мы не тащим их в свою сторону, а идём за ними, проблем не возникает.
Есть вопросы табуированности. Когда я ставил спектакль, посвящённый Параджанову в государственном театре, некоторым показалось, что это акт отступления от общепринятых норм, потому что один из артистов был в корсете. Спектакль сыграли на премьере, но из репертуара театра сразу сняли. Артисты в гостеатрах часто сами себя цензурируют и дуют на молоко, хотя никакой госорган не приходит закрывать постановки.
Артём Арсенян:
Что касается Европы, там главное ограничение — перенасыщенность художниками. Институции вырабатывают рамки условностей, чтобы переварить этот поток. Из-за этого итоговый продукт часто однообразен.
В Армении таких рамок нет. Главная прелесть армянского контекста в том, что, если человек осознает отсутствие этих границ, его обратно в них уже не загнать. Наши образовательные инициативы как раз и пытаются расширить это пространство возможностей.
Елизавета Кешишева:
Какой был изначально замысел фестиваля «Хронофест» и какую эстетическую рамку вы определяете для отбора проектов?
Артём Арсенян:
Мы никак не выбираем спектакли, они возникают сами. «Хронофест» никогда не ставил перед собой задачу определенной тематической плоскости. Мы не подгоняем программу под придуманную тему. Главный критерий для нас с Ильёй один: нравится нам спектакль или нет, хороший он или плохой в нашем восприятии.
Илья Мощицкий:
Спектакли фестиваля — это всегда про контакт с миром. Постулируя, что мир невыразим, но одновременно замкнут в норму, мы ищем работы, у которых есть точка входа в экзистенцию. Выразительные средства могут быть любыми: эстетика, хореография или коммуникация. Это устроено так: целый год компания «Хронотоп» занимается театром в Армении, а ближе к июню мы собираем фестиваль. Показываем то, что сочинили за год, смотрим на работы коллег, проводим воркшопы и дискуссии.
Елизавета Кешишева:
Что лично для вас стало кульминацией 10 дней фестиваля в этом году?
Артём Арсенян:
Высшей точкой стал итог двухмесячного воркшопа — показ спектакля «В предлагаемых обстоятельствах». Там было 12 участников, отобранных по open call, создавали мы его вместе с Ильёй и приглашёнными экспертами. Спектакль был посвящён фигуре Константина Сергеевича Станиславского и был показан один-единственный раз в Русском драматическом театре имени К.С. Станиславского в Ереване.
Илья Мощицкий:
Это спектакль, который выясняет отношения с системой психологического театра, завоевавшей мир. Станиславский сошёл бы с ума от того, как его система преподается сегодня. Он понимал, что театр — это процесс, а не результат. Но его система закостенела, а сам он стал патриархом. В его записях есть сон: педагог вызывает студента к доске и просит рассказать о законах системы Станиславского, а сам Константин Сергеевич в ужасе просыпается и кричит: «Сожгите всё, не нужно никакой системы, я совершил ошибку!»
Театр построен на парадоксе, его невозможно подлинно задокументировать или повторить. Наш спектакль был о том, как Станиславский мешает, как он велик, как он нужен и как должен быть забыт. Мы сыграли его в театре имени Станиславского, и руководство театра вышло из зала через 10 минут после начала.
Елизавета Кешишева:
Судя по описанию, это та самая искомая реакция.
Илья Мощицкий:
Да! Мы предполагали, что не найдём понимания, но именно поэтому было важно сыграть его в этих стенах.
Ещё сильным впечатлением фестиваля стал случайный элемент. В спектакле Алексея Киселёва, который проходил в формате чат-рулетки, попался реальный патологоанатом с Ибицы, говорящий по-русски. (Всё это невозможно описать в тексте, но!) На вопрос: «Какую главную сложность вы видите в жизни?», он серьёзно задумавшись, после паузы ответил глядя прямо в душу зрителям: «Смерть!». И пожелал нам не оказываться у него на столе.
Артём Арсенян:
Главное, что есть на фестивалях — это жизнь вокруг событий. В этом году произошёл качественный скачок зрительского сообщества. Обычный театральный сезон — это когда люди грустно приходят, смотрят и уходят. А фестиваль — это когда долго общаются до, во время и после. Студенты воркшопа после закрытия праздновали три дня подряд.
Елизавета Кешишева:
Да, для фестиваля собственно программа важна едва ли не в той же мере, что жизнь вокруг неё. Артём, Илья, спасибо за этот разговор. И желаю удачи!
