«Мои армянские фантомы» (Իմ Հայկական Ուրվականները) Тамары Степанян — архивный фильм-эссе об отце, идентичности и памяти
Тамара Степанян — армянский режиссёр и сценаристка, одна из самых ярких современных документалистов. Она работает со сложными гибридными формами, смешивая документалистику наблюдения с более субъективными техниками видеоэссе и архивного фильма. Ее работы были показаны фестивалях Visions du Réel, FIDMarseille, Armenian Film Festival London и многих других. Ее последний фильм — «Мои армянские фантомы» (My Armenian Phantoms, 2025) — заслуживает того, чтобы стать программным. Этим текстом мы продолжаем серию публикаций об истории армянского кино.
‘My Armenian Phantoms’ можно перевести с английского и как «Мои армянские фантомы», и как «Мои фантомы/грезы об Армении» — правда, такой перевод сужает значение слова ‘armenian’ до локации, а взгляд Степанян подчеркнуто транслокален, — что логично, учитывая, что ее собственная жизнь состоит из постоянных перемещений. Степанян родилась и провела детство в Ереване, а в 1990-х годах, а после начала первой Карабахской войны с семьей переехала в Бейрут (Ливан). Сейчас она живет в Париже. Ее мама — профессиональная виолончелистка, а отец (Виген Степанян) был достаточно известным киноактером, карьера которого пошла на взлет к концу 1980-х, — как раз накануне краха СССР.
Кадр из фильма «Мои армянские фантомы» (2025)
Это полнометражный документальный фильм, по жанру больше всего близкий к видеоэссе, — как минимум по формальным признакам: наличию закадра, монтажу, характерному ритму. Степанян сталкивает семейную хронику и отрывки из снятых в советской Армении за почти семьдесят лет фильмов. Интересно, что вставки из художественных фильмов выполняют тут роль своеобразной псевдохроники — Степанян иллюстрирует игровыми кадрами вполне реальные события (Геноцид, война с дашнаками, Карабах). «Швы» между реальной хроникой и псевдохроникой, фантазией и фактами практически неразличимы. Так что эпитет «фантомы» тут неспроста.
Отправна точка фильма — смерть отца Степанян (он умер в 2021 году — прим. ред). Именно к нему («А знаешь, пап..») она обращается в закадре: это сразу задает фильму интонацию элегии, печальной осенней песни. Размышления Степанян — не только тоска по фантомам прошлого и чувству дома, но и память о конкретном человеке, на которую уже нанизан глобальный нарратив об идентичности.
Тамара Степанян
Взять себе в помощники целый корпус армянских фильмов — жест довольно дерзкий, но Степанян имеет на это право: она выросла в киношной среде, среди друзей отца. Если бы не его внезапная смерть, она бы смогла доснять игровую картину с ним в главной роли — существует ли лучший способ зафиксировать дочернюю нежность?
Кадр из фильма «Мои армянские фантомы» (2025)
Диалог с отцом задает фильму формальную рамку: он начинается семейной хроникой, ей же и заканчивается. Все, что между — скорее разговор о коллективном, нежели индивидуальном опыте, и место семейной хроники тут уступают отрывки из фильмов, снятых в советской Армении. Степанян затрагивает несколько «болевых точек», — например, о подавлении в Советском союзе памяти о Геноциде. До выхода в 1977 году фильма «Наапет» (Նահապետ), напоминает она, Геноцид, крупнейшее бедствие в истории армянского народа, оставался в кино (да и не только в кино) фигурой умолчания. О других эпизодах армянской истории формально можно было говорить, но и то только в рамках марксистско-большевистской версии истории (как поступательного перехода от одних, якобы отсталых, форм общества, к другим, «прогрессивным»). Лучший образчик такого ревизионистского «соцреалистического» кино — сталинская историческая драма «Зангезур» (1938), действие которого происходит в 1921 году. Революционеры-интернационалисты борются с националистами-дашнаками. «Сценарист этого фильма был репрессирован еще до начала съемок», — подчеркнуто ровно говорит Степанян. Она старается остаться максимально нейтральной, не сгущать краски и не вдаваться в ориентализирующий нарратив про страшную советскую диктатуру, в которой не было и проблесков творчества — отсюда лаконичный, отстраненный, закадр, лишенный оценок и эпитетов. Но и на компромиссы режиссер не идет, — и озвучивает то, что много лет было замалчиваемо. Советский союз не был «тюрьмой народов», но не был он и оазисом, в котором национальные движения и культуры могли органично развиваться. Национальное было редуцировано до приемлемых и безопасных форм, которые обслуживали бы миф о «советском народе». О Геноциде больше чем полвека нельзя было Говорить. И так далее, и так далее. Говоря это, Степанян как бы нарушает порочную цепочку и унизительную традицию смирения и молчания о себе.
Несмотря на любовь к родной армянской культуре, Степанян говорит о вшитой в армянское общество и культуру мизогинии. Одним из главных защитников женщин она называет режиссера Амо Бек-Назарова («Намус», 1925). Он, автор самого гневного памфлета, высмеивающего адат (обычай), одним из первых обратил внимание на то, что женщина (в том числе женские персонажи на экране) по большей части лишены субъектности. Главные роли (деятелей) всегда отданы мужчинам. Второстепенные роли (жертв) — женщинам. К сожалению, этот дисбаланс остается и сейчас, констатирует режиссер.
Кадр из фильма «Мои армянские фантомы» (2025). Отец Степанян исполняет песню под аккомпанимент ее матери.
Отдельно хочется отметить работу со звуком — как с музыкой, так и с шумами. Французские вообще продакшены (фильм Степанян был сделан во Франции и при поддержке французских фондов) традиционно уделяют огромное внимание саунд-дизайну, и «Мои армянские фантомы» можно использовать как учебник в киношколах: звук тут помогает «сшивать» самую разную хронику, не перекрывая закадр, не переборщив с пафосом.
«Мои армянские фантомы» — очень цельное и взрослое кино. Это не памфлет — несмотря на его тематичность. Это не «проба пера» и не посмертная эпитафия. Степанян удалось найти идеальный баланс между частным, семейным, и общественным, — и зафиксировать тем самым сложность поиска собственной идентичности в диаспоре.
Обложка: кадр из фильма «Мои армянские фантомы» (2025)