Надежда Мандельштам: воспоминания об Армении
Говоря о Мандельштамах и Армении, чаще всего вспоминают Осипа Мандельштама — его поездку 1930 года, стихи об Армении и очерк «Путешествие в Армению». Но рядом с поэтом всё это время была Надежда Мандельштам. Она не только оставила подробные воспоминания об их жизни и путешествии, но и после гибели мужа посвятила себя сохранению его литературного наследия.
Сегодня, 30 октября, в день рождения Надежды Яковлевны, обращаемся к её свидетельствам о путешествии в Армению — страну, которая заняла особое место в жизни и творчестве Осипа Мандельштама.
Надежда Яковлевна Мандельштам (1899–1980). Фотография из открытых сетевых источников. Обратотано нейросетями
Армения стала важной точкой в биографии поэта. После долгого молчания к нему вернулись стихи — произошло это на обратном пути, в Тифлисе. Сама поездка продолжалась с мая по ноябрь, и позднее Надежда Мандельштам связывала с ней не только возвращение к творчеству, но и изменение его отношения к югу.
«Мандельштам всегда — всю свою жизнь — стремился на юг, на берега Чёрного моря, в Средиземноморский бассейн. Сначала он узнал Крым и полюбил восточный берег, потом, в двадцатом году, побывал на Кавказе, пробираясь окольными путями из Феодосии в Петербург. В двадцать первом году он уже со мной провёл с полгода в Грузии, а в тридцатом мы с мая по ноябрь прожили в Армении и в Тифлисе, где после долгого молчания к нему вернулись стихи. Я говорю о настоящих путешествиях, а не о курортных поездках, которых было гораздо больше.
Средиземноморский бассейн, Крым, Кавказ были для Мандельштама историческим миром, книгой, «по которой учились первые люди». Исторический мир Мандельштама ограничивался народами, исповедующими христианство, и Армению он понимал как форпост “на окраине мира” (“Всё утро дней на окраине мира ты простояла, глотая слёзы. И отвернулась со стыдом и скорбью от городов бородатых Востока”)… В те годы мы на каждом шагу видели следы мусаватистских погромов (одна Шуша чего стоила!), и это углубляло ощущение окраинности, окружённости чуждыми людьми и странами. Неожиданно в стихах об Армении проскользнула тема конца, гибели, завершённости: “И с тебя снимают посмертную маску”.
Уезжая, Мандельштам навсегда простился с Арменией: “Я тебя никогда не увижу, близорукое армянское небо, и уже не взгляну, прищурясь, на дорожный шатёр Арарата”, а в Москве не переставал вспоминать её и мечтать о новом путешествии. Армения полностью вытеснила Крым, и в стихах московского периода (1930–1934) тяга на юг связывалась с Арменией».
Уже в Тифлисе, после отъезда из Армении, произошла встреча с Егише Чаренцем. Услышав новые стихи, он сразу заметил в них возможность будущей книги:
«”Из вас лезет книга”, — сказал Чаренц, слушая стихи об Армении. Это было в Тифлисе — в Эривани он бы не решился заходить к нам. О. М. обрадовался словам Чаренца: “Кто его знает, может, в самом деле книга”…»
Осип и Надежда Мандельштам. Фотография из открытых сетевых источников
Осенью 1930 года супруги вернулись в Москву. Впереди у них оставалось несколько лет, о будущей катастрофе они ещё не знали:
«Мы вернулись из Армении поздней осенью тридцатого года. Теперь я знаю, что нам оставалось до катастрофы три с половиной года, но, к счастью, из настоящего будущее не видно, поэтому мы жили, всегда готовые к беде, но не предвидя ничего конкретного (обыска, сапог, голосов, звонков, увоза). Нам даже казалось, что гайки завинчены до предела и нужно ждать облегчения. Так и было — насчёт гаек, то, что произошло дальше, непостижимо для здравого ума. Впрочем, мы об этом мало думали и жили полной, хотя и нищей жизнью. Первые полтора года мы мытарили по чужим квартирам, одно время даже порознь».
Возвращение в Москву стало началом нового периода. Мандельштам снова писал, много читал и увлекался историей, филологией, биологией. В Армении он познакомился с молодым биологом Борисом Кузиным; дружба с ним стала одной из важных составляющих последующих лет. Через этот круг интересов пришли Гёте, Гердер, немецкая литература, научные книги. Надежда Мандельштам вспоминала, что в чтении Осип искал не накопление сведений, а возможность соотнести прочитанное с собственным опытом и найти в нём главное.
Сам Мандельштам, как вспоминала жена, понимал чтение как активную работу: он противопоставлял простому запоминанию «припоминание» — возвращение к уже прочитанному через собственный опыт и отбор того, что действительно важно. Возможно, поэтому Армения так прочно вошла в его дальнейшую жизнь и творчество: после возвращения она осталась для него не воспоминанием о путешествии, а частью личной и литературной истории.
Александр Мандельштам (брат поэта), Эмилий Мандельштам (отец поэта), Мария Петровых, Надежда Мандельштам, Осип Мандельштам, Анна Ахматова. Москва. 1933-34 гг. Из фондов Государственного литературного музея.
При этом поездка имела и другую сторону. Очерк «Путешествия в Армению» был написан им в 1932 году, а после его публикации в 1933 году на Мандельштама обрушилась критика в «Правде». Надежда видела в этой истории начало нового витка давления: вскоре от него потребовали фактически публичного раскаяния.
«В “Правде” появился разносный подвал без подписи, где “Путешествие в Армению” называлось “лакейской прозой”. Это было уже не предупреждение, а подведение итогов. До этого со мной говорил редактор Гослита Чечановский, который “советовал” немедленно в печати отказаться от “Путешествия в Армению”, иначе, как он говорил, вы раскаетесь… Все предупреждения в форме угроз и советов были уже сделаны (Тройский, Гусев), но О. М. ими пренебрег. Гибель надвигалась.
Я не помню ничего страшнее зимы 33/34 года в новой и единственной в моей жизни квартире. За стеной — гавайская гитара Кирсанова, по вентиляционным трубам запахи писательских обедов и клопомора, денег нет, есть нечего, а вечером — толпа гостей, из которых половина подослана. Гибель могла прийти в форме быстрого или медленного уничтожения. О. М., человек активный, предпочёл быстрое. Он предпочёл умереть не от руки писательских организаций, которым принадлежала инициатива его уничтожения, а от карающих органов.
Фотография О.Э. Мандельштама из его следственного дела. 1934. ЦА ФСБ РФ. Фотография из открытых сетевых источников
Обычной формы самоубийства О. М. не признавал, как и Анна Андреевна [Ахматова — прим.ред ]. А на самоубийство толкало всё — одиночество, изоляция, время, тогда работавшее против нас. Одиночество — это не отсутствие друзей и приятелей — их всегда вдосталь, а жизнь в обществе, которое не слышит предостережений и продолжает идти с закрытыми глазами по страшному братоубийственному пути, увлекая за собой всех и каждого. О. М. не случайно назвал Анну Андреевну Кассандрой. В этом положении были не только поэты. Люди старшего, чем мы, поколения видели, что надвигается, но их голоса потерялись и замерли. Ещё до победы “нового” они успели сказать об его этике, идеологии, нетерпимости и об искажённых представлениях о праве. Голос вопиющего в пустыне… И с каждым днём становилось яснее, что говорить с отрубленным языком становится всё труднее.
Выбирая род смерти, О. М. использовал замечательное свойство наших руководителей: их безмерное, почти суеверное уважение к поэзии: “Чего ты жалуешься, — говорил он, — поэзию уважают только у нас — за неё убивают. Ведь больше нигде за поэзию не убивают”…»
Надежда Мандельштам. Фотографии из открытых сетевых источников
Для Надежды Мандельштам поездка в Армению осталась одним из главных эпизодов их общей жизни. Спустя годы она уже знала, чем закончился этот период, и потому её рассказ соединяет два времени — непосредственное воспоминание о путешествии и знание о том, что последовало за ним:
«В третьем периоде [1930–1938 годы — прим.ред.] Мандельштам сделал меня полной соучастницей своей жизни. У него снова появилось “мы”, но с некоторым вариантом: “мы с тобой”. Наша связь, как мне думается, стала нерасторжимой. Связь двоих — не мираж, как думала Ахматова. Я недавно узнала, что есть даже молитва двоих, потому что двое — основная форма человеческой жизни. Я допускаю, что в старости — будь Мандельштам богат и благополучен он мог бы дать увести себя от старой жены, но это не меняет дела. Связь была и будет, и ничто её нарушить не может — даже то, что его увели и я не узнала, как сложились наши отношения в четвёртом периоде жизни, на пороге которого мы стояли. Думаю, что ничего бы не изменилось в наших отношениях и периодизация коснулась бы только стихов.
В третьем и последнем периоде нашей жизни мы были до такой степени вместе, как никогда. Разговаривая, мы даже не боялись ранить друг друга и почти не чувствовали, что “есть в близости людей заветная черта”. Может, она есть только в тех случаях, когда живущие вместе смотрят в разные стороны. В какой-то степени люди всегда чуточку смотрят в разные стороны, весь вопрос в степени уклона. У нас он был минимальный.
Так мы жили с Мандельштамом, и он дразнил меня, не “прекрасную даму”, и был до ужаса свободен и радостен до последнего дня. Взрослея и даже старея, он молодел. Выглядел он всегда старше своих лет, но с годами становился легче, веселее, общительнее. В тридцатых годах в нём начисто исчезла вся замкнутость и закрытость и больше не возвращалась. Тогда мне стало казаться, что я делаюсь старше его, потому что его работа разворачивалась во всю ширь, а он, старея, молодел. Да можно ли говорить “старея”, раз ему не дали дожить даже до сорока восьми лет?… А вот я каменела от страха и старела. Мне кажется, что я сейчас моложе, чем в те проклятые годы. О них нельзя забывать, хотя даже Ахматова умоляла меня это сделать. Как могу я забыть, когда нас оборвали на полуслове? Недосказанное слово мучит и комом стоит в горле. Стоит ли завидовать нашему страданию? В нём немота и бессмысленная гибель. Немота и смерть. Недосказанное слово. Если б не вера в будущую встречу, я бы не могла прожить эти десятки одиноких лет. Я смеюсь над собой, я не смею верить, но вера не покидает меня. Встреча будет, и разлуки нет. Так обещано, и в этом моя вера».
Надежда Мандельштам. 1970-е. Фотографии из открытых сетевых источников
Источники:
Мандельштам Н. Я. Воспоминания. — Москва: Книга, 1989. 478 с. (Серия «Время и судьбы»);
Мандельштам Н. Я. Вторая книга / Надежда Мандельштам. — Санкт-Петербург: Пальмира; Москва: Омега-Л, 2023. — 622 с. — (Серия «Пальмира-искусство»).