«Вернувшись на родину, он посвятил весь свой пыл Армении» — ко дню рождения Александра Таманяна
Сегодня, 16 марта по новому стилю (4 марта по старому), день рождения человека, заложившего современный облик Еревана, — Александра Таманяна. Выдающийся архитектор своего времени, он оставил след не только в армянском зодчестве, но и стал признанным мастером в Российской империи, получив звание академика в 36 лет. Его профессиональное становление пришлось на переломную эпоху — рубеж веков, революцию и распад империи, а главная миссия — на годы создания и укрепления советской Армении.
Именно Таманяну было суждено разработать генеральный план Еревана 1924 года — первый целостный проект новой столицы, в котором древние традиции армянской архитектуры соединились с градостроительными принципами ХХ века. Дом правительства, замысел Народного дома (будущего Театра оперы и балета), планировка центральных площадей — всё это стало частью его большого замысла о городе как символе возрождённой государственности.
К этой дате мы публикуем перевод ранее не переведённых воспоминаний Камиллы Эдвардс — жены Таманяна — о его пути, их первой встрече, творческих поисках и семейной жизни. В этих строках содержится не только история архитектора, но и живой портрет человека, прошедшего через эпоху катастроф и надежд и посвятившего свой талант служению Армении.
Камилла Таманян
Мои воспоминания
Трудно, очень трудно писать о самом близком мне человеке — о том, кто с 1900 года был другом моей юности, а затем, в 1908 году, стал моим супругом и неразлучным спутником всей моей жизни.
Несмотря на тяжёлые переживания, я всё же пытаюсь изложить свои воспоминания. Пусть читатели простят меня, если я упущу многое, возможно даже важные события.
Я родилась в 1885 году в Петербурге, в семье Матвея Яковлевича Эдвардса, переехавшего в Россию из Англии. Отец владел небольшой канатной мастерской в Охтинском предместье Петербурга. Моя мать, Камилла Николаевна, была дочерью известного русского архитектора Николая Леонтьевича Бенуа. Её братья — мои дяди, Александр, Альберт, Леонтий, Михаил и Николай Бенуа — впоследствии стали признанными деятелями русского искусства.
С Александром Таманяном я впервые встретилась в те годы, когда он был студентом Академии художеств (1899–1904), в доме моей тётушки Екатерины Николаевны Лансере, вдовы известного скульптора Евгения Лансере. В её доме, как было принято в известных петербургских семьях, раз в неделю — по воскресеньям — собиралась молодёжь, главным образом друзья и подруги её сыновей и дочерей.
Слева направо: друзья на всю жизнь — Владимир Щуко, Василий Соколов, Николай Лансере и Александр Таманян. Источник
Сыновья моей тётушки — Евгений Евгеньевич и Николай Евгеньевич Лансере, впоследствии ставшие известными художниками (один — живописцем, другой — архитектором), учились в Академии художеств. На этих вечерах чаще всего бывали студенты Академии, среди них и молодой Таманян. Нередко присутствовали и мои дяди — Бенуа, также воспитанники Академии художеств.
Наши собрания проходили очень весело и содержательно. В то время я только что окончила частную гимназию Стоюниной в Петербурге. Уже при первой встрече Таманян произвёл на меня сильное впечатление: высокий, обаятельный, с выразительными, самобытными чертами лица, с красивыми белыми зубами и чёрными усами — он резко отличался от своих русских товарищей. Своим живым и жизнерадостным характером молодой Таманян неизменно становился центром наших вечеров.
После окончания Академии он часто бывал у нас. В те годы он строил дачу для моей старшей сестры, Елены Матвеевны Шмеринг, на станции «Вырица» Царскосельской железной дороги.
Отец Таманяна, Ованнес Миронович, и мать, Мария Эммануиловна, были по происхождению армянами из Нор-Нахичевани. Из рассказов Таманяна я знала, что его отец держал небольшую галантерейную лавку, но в 1900 году, потерпев неудачу, закрыл её и стал работать бухгалтером в различных учреждениях, с трудом содержа большую семью — у него было пять сыновей и три дочери. Александр был четвёртым ребёнком. Хотя материальное положение семьи было нелёгким, все братья получили высшее образование, за исключением младшего — Эммануила, который из-за войны 1914 года не смог продолжить учёбу. Остальные трое братьев получили юридическое образование.
Между собой братья говорили, как мне позже объяснили, на новонахичеванском диалекте. С отцом Таманян переписывался по-армянски. До сих пор помню мелкий, словно жемчужной нитью выведенный почерк моего свёкра.
Семья Таманянов в Екатеринодаре (Россия). 1880-е годы. Маленький Александр — слева, рядом со своей матерью Марией. Источник
Ещё в Екатеринодарском реальном училище Таманян своими рисунками привлёк внимание преподавателя рисования, акварелиста Александра Никоноровича Курочкина. Курочкин поощрял и настойчиво советовал ему продолжить обучение в Академии художеств, и после окончания училища Таманян, ценой больших лишений, отправился в Петербург поступать в Академию.
Во время экзамена по рисунку, помогая своему товарищу Крачковскому, который сдавал экзамен во второй или третий раз, он не успел закончить собственную работу в установленный срок и потому в тот год в Академию не был принят.
В следующем, 1898 году, успешно выдержав экзамены, он был зачислен на архитектурное отделение Высшего художественного училища при Академии. В Академии его близкими друзьями стали Николай Евгеньевич Лансере, Владимир Алексеевич Щуко, Логин Логинович Шрётер[1] и Василий Михайлович Соколов.
В студенческие годы Таманян увлекался театром, особенно оперой, живо интересовался музыкой. Этому способствовало и то, что его брат Григорий играл на скрипке, а сестра Магдалина прекрасно пела и занималась постановкой голоса у известного профессора Мазетти.
В Академии художеств в те годы проходили ставшие традиционными собрания — «четверги». На них выпускники Академии и её воспитанники, в установленном порядке, слушали лекции творческого характера, которые затем обсуждались присутствующими. Эти встречи играли важную воспитательную роль как для студентов, так и для молодых художников, только что окончивших Академию. Таманян почти всегда бывал на этих «четвергах»; здесь он нередко встречался с Репиным и Серовым.
В студенческие годы Таманян работал архитектором при Петербургском армянском церковном совете и получал за эту работу 25 рублей в месяц. После окончания Академии церковный совет поручил ему серьёзное задание — провести капитальную реконструкцию армянской церкви в Петербурге, построенной на средства Лазаревых по проекту архитектора Фельтена и считавшейся одним из выдающихся памятников петербургской архитектуры XVIII века.
В то время мы ещё не были женаты, но часто виделись, и я хорошо помню, с каким воодушевлением Таманян отдавался этой работе. Он испытывал большую ответственность и волнение — прежде всего потому, что это была его первая самостоятельная работа. Вскоре реставрация церкви была завершена и принесла архитектору признание. Параллельно с реконструкцией храма Таманян руководил восстановлением зданий, находившихся в церковном дворе.
В ходе этих работ он близко познакомился с членами Петербургского армянского церковного совета — видными деятелями армянской общины города: Карапетом Езяном (Езовым), Султан-Шахом, генералом Баграмяном, председателем совета, известным невропатологом профессором Варданом Варданяном (Вартановым), молодым хирургом Амбарцумом Кечеком и другими.
Именно в те годы он познакомился и сблизился с Саркисом Срапионяном (Лукашиным), впоследствии председателем Совета народных комиссаров Армении, видным партийным и государственным деятелем.
Окончив Академию в 1904 году, Таманян начал самостоятельную творческую деятельность и одновременно продолжал работать архитектором армянских церквей.
Первой крупной самостоятельной работой, за которую он с большим воодушевлением взялся, стал проект и строительство помещения Café de France на Невском проспекте, располагавшегося в одном из домов, принадлежавших армянской церкви. Для оформления интерьера Таманян пригласил Е. Е. Лансере и В. А. Щуко, тогда как архитектурную часть выполнил сам.
В сентябре 1908 года мы обвенчались. Хотя мой отец был убеждённым католиком, Таманяну удалось убедить его, и наше венчание состоялось в армянской церкви Петербурга по армянскому обряду. После свадьбы и до 1917 года мы жили в Петербурге, на Васильевском острове.
Завершив строительство кафе, в 1911 году Александр Иванович приступил к работе над проектом дома князя Щербатова в Москве. С Щербатовым Таманяна познакомил художник Александр Николаевич Бенуа.
До проектирования и строительства дома Щербатова Таманян осуществил в Петербурге ещё несколько построек и принял участие в одном-двух конкурсах. Надо сказать, что Александр Иванович относился к конкурсам скептически, не всегда считая их результаты справедливыми, однако всё же участвовал в них. Впервые он выступил на конкурсе с проектом петербургской мечети, предназначенной для бухарского эмира, которая должна была быть построена на Кромвельском[2] проспекте, рядом со знаменитым особняком Кшесинской. Этот проект он выполнил совместно с архитектором Евстафием Иосифовичем Константиновичем. Проект не получил премии. Вместе с Н. Е. Лансере он также разработал проект здания женской гимназии в Волоколамске, который был удостоен награды. Был ли он осуществлён — не помню.
Работы над домом Щербатова завершились в 1913 году. Проект разрабатывался в Петербурге; строительство осложнялось неудобством участка — он был узким и глубоко вдавался во двор. Щербатов принадлежал к старинному московскому дворянству, был человеком художественного вкуса, увлекался живописью. Его квартира в новом доме напоминала музей. Особняк состоял из нескольких десятков комнат, богатых и со вкусом украшенных.
В течение трёх лет проектирования и строительства дома Щербатова Александр Иванович отдавал этому делу всё своё время и внимание. Он относился к работе с особой любовью и тщательностью. Во время строительства он почти постоянно бывал в Москве.
Щербатов был высоким и плотным мужчиной — в московских конных экипажах он едва помещался. Человек изысканного вкуса, он полностью доверял Александру Ивановичу. Разумеется, столь серьёзное и ответственное дело не обходилось без небольших и неизбежных столкновений. Щербатов, приезжая на стройку, порой самовольно вносил изменения. Но Таманян, оставаясь верным своим взглядам и принципам, не позволял хозяину вмешиваться в архитектурные решения. В бумагах сохранился любопытный шарж на Щербатова и Таманяна, выполненный одним из жильцов дома напротив. На рисунке запечатлён момент их столкновения — когда Таманян запрещает Щербатову входить в особняк до завершения строительства. Рассказывали, что после этого случая Щербатов действительно больше не появлялся на стройке, а наблюдал за возведением своего дома лишь издали.
В 1914 году Московская городская управа присудила дому Щербатова премию и золотую медаль как лучшему зданию, построенному в том году в Москве. Одновременно предполагалось установить на фасаде мраморную доску с именами автора проекта и строителя. Насколько мне известно, этого так и не было сделано. В сентябре того же 1914 года Александр Иванович был избран академиком Петербургской Академии художеств. Это почётное звание принесло большое моральное удовлетворение и ему самому, и всем нам, его близким. Академиком он стал в 36 лет — самым молодым среди своих коллег.
Примерно в те же годы Таманян работал в Ярославле над проектом выставочного павильона и руководил его осуществлением. В 1915 году он спроектировал и начал строительство посёлка для рабочих и служащих на станции Прозоровская (ныне Кратово) Московско-Казанской железной дороги, примерно в пятидесяти километрах от Москвы. До 1917 года были построены здания больницы и санатория. Одновременно он разрабатывал проект оформления зала заседаний управления той же железной дороги.
Император России Николай II с семьёй на Ярославской выставке. Справа в чёрном костюме — Александр Таманян. 1913 год. Источник
Эскизы Ярославской выставки. Александр Таманян. 1913 год. Источник
Среди работ Таманяна 1915–1916 годов особенно выделялись реконструированная усадьба Мусина-Пушкина в селе Иловна и новый особняк в имении Борисоглеб.
В 1916 году Александр Иванович был приглашён на должность архитектора Кабинета Его Императорского Величества, однако на этом посту он не успел выполнить ни одной работы.
В первые месяцы после Великого Октября Таманян принял участие в деятельности Театра трагедии, созданного по инициативе известного актёра Юрия Юрьева. Первый спектакль театра состоялся в Петрограде в 1918 году, в цирке Чинизелли, где была поставлена трагедия Софокла «Царь Эдип».
В первые месяцы революции 1917 года Александр Иванович был избран вице-президентом Петроградской Академии художеств. К своим новым почётным обязанностям он относился с большой ответственностью и вниманием, разработав целый ряд программ по реорганизации работы Академии.
В сентябре 1917 года я вместе с двумя дочерьми — восьмилетней Марией и годовалой Арочкой — и семилетним сыном Георгием уехала из Петрограда в Анапу, где оставалась до 1920 года. Александр Иванович остался в Петрограде до 1919 года; затем приехал в Анапу навестить нас и вскоре отправился в Ереван, куда прибыл в конце лета 1919 года.
Летом 1920 года я с детьми направилась в Ереван и, преодолев большие трудности и лишения, добралась до станции Санаин, которая тогда находилась на границе так называемой нейтральной зоны между меньшевистской Грузией и дашнакской Арменией. В Санаине мы оказались под открытым небом, в тяжёлых условиях — под каменной лестницей, спускавшейся с железнодорожной платформы. Там, полуголодные, мы провели несколько дней, пока, наконец, один железнодорожник, как позже выяснилось — по поручению инженера Григория Ширмазяна, не разыскал нас и не отправил в Ереван, с трудом устроив в поезде. Александр Иванович встретил нас в Александрополе (Ленинакане), где мы несколько дней отдыхали у сестры доктора Арешяна.
Прибыв в Ереван, мы сначала поселились в доме из двух комнат возле старой бани, по соседству с Екатериной Михайловной Вольницкой — сестрой известного художника Кустодиева.
После приезда в Ереван Таманян занимался архитектурным проектированием и много сил и времени отдавал делу охраны памятников старины. После подавления дашнакской авантюры в 1921 году дашнаки, распространяя ложные слухи о Красной армии и советской власти, сумели ввести Таманяна в заблуждение, и он уехал в Персию. В том же году я вместе с детьми отправилась к нему в Тавриз. В Персии мы оставались до 1923 года. В эти годы Таманян по собственной инициативе выполнил в Тавризе ряд планировочных работ. Не прошло и года, как мы потеряли нашего первенца — Марусю. Это стало для нас тяжёлым ударом.
В 1923 году по приглашению правительства Советской Армении вся наша семья переехала в Ереван, куда Таманян так стремился вернуться.
Вернувшись на родину, он посвятил весь свой пыл, опыт и знания делу восстановления молодой Советской Армении. С первых же дней он приступил к разработке генерального плана Еревана. Параллельно им были составлены проекты планировки водонасосных станций ЕрГЭС и Айгрлич․Таманян лично следил за строительством и руководил работами. В то же время он разработал проекты планировки Лукaшина и нескольких других населённых пунктов.
К делу планировки столицы он относился с большой требовательностью и необыкновенной любовью. Работая над генеральным планом Еревана, Таманян вынашивал и такую идею — разместить основную часть города на Канакерском плато. Однако в те годы эта мысль казалась неосуществимой и поддержки не получила.
Помимо плана Еревана, Таманян постоянно был занят проектированием и строительством зданий самого разного назначения. Среди них особое место занимала самая важная и любимая работа его жизни — проект Дома правительства. Задумывая это здание, Таманян мыслил его как театр для массовых представлений.
Проект Дома правительства в Ереване. Центральная верхняя часть не была построена из-за нехватки средств, что изменило облик здания и снизило его функциональность. Источник
Работа над Домом правительства требовала огромного напряжения сил, большого энтузиазма и терпения — необходимо было добывать строительные материалы, а главное, вести серьёзную борьбу с теми, кто не принимал его творческого направления, прежде всего с конструктивистами.
К конструктивизму Таманян относился резко отрицательно. Нападки конструктивистов огорчали его, причиняли тяжёлые переживания, но всё это он переносил мужественно, вдохновлённый поддержкой широкой общественности и убеждённый в своей правоте.
С первых же лет после приезда в Армению Таманян занялся изучением древней армянской архитектуры. В этом деле ему оказывал большую помощь близкий друг нашей семьи и Александра Ивановича — архитектор Торос Тораманян.
Слева направо: архитектор, историк архитектуры Торос Тораманян, Александр Таманян с дочерью Варварой (Арочкой). Источник
Осенью 1920 года Таманян вместе с группой археологов и искусствоведов отправился в Ани, чтобы исследовать архитектурные памятники этого прославленного города. Однако началась армяно-турецкая война, и в конце октября Таманян со своими спутниками с большим трудом вернулся в Ереван.
Среди древних памятников Таманяна более всего пленял Ереруйк — он часто ездил туда. В архивах Комитета по охране древностей сохранились материалы его подробных обмеров и исследований этого храма. Александр Иванович мечтал восстановить этот редчайший памятник.
Таманян высоко ценил и глубоко уважал Тороса Тораманяна как выдающегося знатока древней армянской архитектуры и искусства, как самоотверженного исследователя. Он также любил и ценил Тарагроса[3]. Всех троих объединяло даже забавное совпадение: они родились в один и тот же день — 4 марта по старому стилю — и в шутку объясняли этим своё братское сближение.
Из армянских живописцев он особенно высоко ставил Мартироса Сарьяна, Акопа Коджояна, Степана Агаджаняна, Егише Тадевосяна. Он любил классических писателей, прежде всего Льва Толстого. Как уже говорилось, Таманян был страстным любителем музыки и нередко говорил, что если бы не стал архитектором, то стал бы дирижёром.
С Александром Спендиаряном он познакомился ещё в годы жизни в Петербурге. Помню, как однажды, вернувшись домой от Карапета Тарасова, он сообщил, что познакомился с известным композитором Спендиаряном. На том же вечере выступал армянский баритон Костанян; его исполнение «Алвард» произвело на Таманяна сильнейшее впечатление. Это знакомство, особенно после переезда Спендиаряна в Ереван, переросло в тесную дружбу.
Хотя Таманян не бывал в Европе, он прекрасно знал её искусство и архитектуру, превыше всего ценя греческое и римское наследие.
С редкой настойчивостью и последовательностью он на протяжении многих лет собирал обширную библиотеку по классической европейской и русской архитектуре. Одновременно им была создана богатая коллекция архитектурных чертежей выдающихся русских мастеров.
Среди собственных произведений он особенно высоко ценил дом Щербатова в Москве, а в Ереване — Дом правительства, ЕрГЭС и Дом правительства.
Напряжённая работа последних лет и тяжёлые душевные переживания сильно сказались на Александре Ивановиче. Он стал быстро утомляться, часто потел и нередко болел.
Особенно тяжёлой для нас была утрата нашей второй дочери, Арочки. Александр Иванович глубоко переживал эту потерю. За несколько дней до своей болезни он всё повторял: «Неужели уже семнадцать месяцев, как я живу без моей Арочки?…».
Заболев, он пролежал в постели всего два дня. Его измученное сердце не выдержало, и 20 февраля 1936 года, около восьми часов вечера, Александр Иванович навсегда закрыл глаза.
[1] Скорее всего, имеется в виду Людвиг Людвигович Шрётер.
[2] Скорее всего, имеется в виду Кронверкский проспект.
[3] Тарагрос Тер-Варданян — армянский архитектор, реставратор и исследователь средневековой архитектуры, один из соратников Александра Таманяна. Участвовал в изучении и фиксации памятников древнеармянского зодчества, работал в системе охраны исторических сооружений в Советской Армении. Известен как специалист по обмерам и научному исследованию храмовой архитектуры.