Первые годы раскопок на Кармир-блуре в воспоминаниях Бориса Пиотровского
Имя археолога и востоковеда Бориса Борисовича Пиотровского (1908–1990) навсегда связано с Кармир-Блуром. В 1938 году ему была присуждена степень кандидата исторических наук без защиты диссертации. А уже в следующем году он стал начальником Кармир-Блурской археологической экспедиции Академии наук Армянской ССР и Государственного Эрмитажа и возглавлял раскопки вплоть до 1971 года.
Первая часть исследований на знаменитом холме была прервана началом Великой Отечественной войны. Работы были возобновлены лишь в 1945 году. Сегодня мы вновь обратимся к книге воспоминаний «Страницы моей жизни» Бориса Пиотровского, чтобы узнать о первых экспедициях на Кармир-Блуре.
Впервые Пиотровский оказался там в 1938 году. Вот как он описывает свой второй визит:
«Одной из наших задач было посещение Кармир-Блура, холма около Еревана, на котором в 1936 г. геологом А.П. Демехиным был найден обломок камня, с сохранившимися остатками клинообразной надписи с именем урартского царя Русы, сына Аргишти (VII в. до н.э.). После неудачных разведочных раскопок в Цовинаре (на Колагранской крепости) я планировал начать раскопки на этом холме. Мы пришли туда в солнечный осенний день: под холмом абрикосовая роща, у подножья небольшое кладбище. Склоны холма довольно крутые, характерен красный цвет его поверхности, что и дало название холму (это перегорелые сырцовые кирпичи, обожженные и распавшиеся). На поверхности хорошо различимые остатки окопов. Кое-где в нижней части холма, углы базальтовых блоков от каменного цоколя. Но особенно нас удивило полное отсутствие на поверхности холма обломков древней керамики (такого я еще не встречал). Поднялись на вершину холма и сели около триангуляционной вышки. Оттуда открывается вид на Араратскую долину, вдали в дымке виден Армавирский холм. Внизу река Раздан, напротив тоннель древнего канала, о котором рассказывает клинопись Русы II на стеле, открытой при раскопках Звартноцкого храма. Холм окружен полями, селение Верхний Чарбах сравнительно далеко. Трудно передать наше состояние. Большое впечатление производили монументальность и сохранность холма; окопы неглубокие, заплывшие, внизу остатки раскопок К.Г. Кафадаряна после находки обломка клинописи Демехиным и древностей, доставленных местными жителями, среди которых была форма для отливки бронзовой секиры. Что это? Неоконченная крепость? А, может быть, все находки лежат там, на глубине, перекрытые обвалившимися стенами.
Андрей Павлович чаще всего бывал пессимистом, я оптимистом, но на Кармир-Блуре мы оба сидели подавленные. До этого я был на холме с Е.А. Байбуртяном, но очень короткое время и не в такой ясный осенний день. Решение было принято: на будущий год я начинаю тут разведочные раскопки. С этим решением я пошёл в Комитет охраны древностей, к его председателю Даниеляну, и предложил совместные работы с Эрмитажем, на что он охотно согласился. Я не предполагал, что это был шаг, в значительной мере определивший мою судьбу. Но шаг был сделан, и я согласовал с Даниеляном проект соглашения о совместных работах Эрмитажа и Комитета, подготовленный ещё в Ленинграде».
Годом позже договор о совместных с Эрмитажем раскопках был составлен и подписан. Согласно документу работы планировалось вести двумя отрядами: Эрмитажа (под руководством Б.Б. Пиотровского) и Комитета охраны памятников Армении (под руководством К.Г. Кафадаряна).
Пиотровский пишет:
«В мой отряд входили Е.А. Байбуртян (Государственный Исторический музей Армении), оставшийся после праздников в Ереване Н.М. Токарский и приехавший из Ленинграда И.М. Дьяконов. В первый день на Кармир-Блур приехали И.А. Орбели, К.В. Тревер и заместитель председателя Армянского филиала Академии наук СССР с С.К. Карапетян. Я с Кафадаряном их встретил и стал показывать холм.
Кафадарян шёл с Тревер, курил и что-то оживленно рассказывал. В разговоре он нечаянно коснулся горящей папиросой руки своей спутницы, та вскрикнула, разжала руку и выронила свою. Наклонилась и, вместо того чтобы поднять её, подняла с поверхности холма кусок камня с клинописью, который, как выяснилось позже, соединился с тем обломком камня с именем царя Русы I, который был раньше известен. Тревер позже очень гордилась этой своей находкой.
Я начал раскопки Кармир-Блура робко, сначала с города, а потом с юго-западного угла крепости. Раскопки меня удивили. В первые же дни они были прерваны дождём, уходить не хотелось, а пришлось, так как дождь перешёл в ливень. На следующий день, когда мы поднялись на холм, перед нами открылись контуры помещений. Дело в том, что намокшие сырцовые стены высыхали медленнее, чем заполнение комнат, и они очень четко просматривались. Так удалось до раскопок выявить контуры одной части крепости. Начали раскопки помещения, открылись стены с декорировкой в виде прочерченных кирпичей. Стали углубляться метр, два, три, четыре... а конца нет. Что это? Колодец? В нашей практике таких глубоких раскопок помещений я не знал. Наконец, пройдя пять метров глубины, мы обнаружили каменный цоколь из крупных грубо обработанных камней и, наконец, дошли до пола. На полу была найдена лишь одна ручка красного лощёного кувшина. Больше ничего. Это нас разочаровало. На участке Кафадаряна та же картина, а В. Абрамян, упрямо выбравшая вершину холма, натолкнулась на камни от средневековой часовни и на слой со средневековой керамикой. Копать было трудно, а отсутствие находок настроения не поднимало.
Не удалось и раскинуть нашу палатку на холме, вечером и ночью по ущелью р. Раздан шёл поток холодного воздуха, облегчающий ночное время в городе, но совершенно лишний в экспедиционной обстановке. Пришлось снова перебираться в гостиницу, откуда Н.М. Токарский предусмотрительно не выбыл. Первый мой отчёт о раскопках на Кармир-Блуре был кратким, но оптимистичным. Кафадарян этот оптимизм не разделял».
Б.Б. Пиотровский, А.О. Мнацакян и К.Г. Кафадарян. 1939. Источник: Б.Б. Пиотровский. Страницы моей жизни. Санкт-Петербург: «Наука». 1995
Раскопки 1940 года запомнились Борису Борисовичу не только исследовательским процессом — тем летом он познакомился со своей будущей женой.
«После Эрмитажного юбилея, в конце июля, я выехал в Армению для продолжения раскопок на Кармир-Блуре. Ко мне и Н.М. Токарскому присоединился режиссёр киностудии научных и научноучебных фильмов Е.Е. Рубинштейн, снимавший учебную картину «Урарту». Из Москвы в Ереван мы полетели самолётом, это был мой первый полёт. Тогда авиалинии не были популярными, люди боялись воздуха, высоты. Ночевали мы в небольшом помещении аэродрома, который находился на линии метро, около Тимирязевской академии. Всю ночь провели на скамейках, утром сели в небольшой, очень тряский самолёт и полетели до Тбилиси. <…>
Раскопки велись уже совместно с Армянским филиалом Академии наук СССР, на чём настоял С.К. Карапетян, но, так же как прошлый год, двумя отрядами. К.Г. Кафадарян разочаровался в Кармир-Блуре и перешёл на раскопки средневековой столицы Армении г. Двина, переместив начальника Двинской экспедиции С.В. Тер-Аветисяна на Кармир-Блур. Смбат Вартанович, старый и преданный ученик Н.Я. Марра, был влюблён в Урарту и говорил, что если бы ему представилась возможность снова посетить Ван, то он «пополз бы туда на карачках». Ведь его трудами в Тбилиси, в Музей Грузии, были привезены камни с урартскими клинописями и статуя урартского царя, на поверхность Ванской крепости при взрыве порохового погреба. Он спас от гибели замечательную резную дверь из Муша и, когда он серьёзно заболел, приказал положить себя на эту дверь, чтобы она не пропала. Мне было легко работать с Тер-Аветисяном, который был всецело занят хозяйственными вопросами, организовывал питание рабочих (без этого они не ели), сам приезжал с корзинами и увозил домой овощи. В то время вокруг Кармир-Блура и рощи были огороды и пустыри, селение было далеко, «Выставки достижений народного хозяйства» ещё не было. В раскопки он не вмешивался и, когда постоянно к нему приходили за советом (а он большую часть дня проводил или в абрикосовой роще, или в палатке, установленной на склоне холма), отвечал: «Спросите Бориса, он знает». По существу оба отряда стали работать под моим руководством. От Эрмитажа в экспедиции приняли участие А.П. Султан-Шах, С.Н. Аносов и фотограф А.П. Булгаков, который работал и в первом сезоне, а впоследствии стал постоянным фотографом экспедиции.
Группа студентов и рабочих на Кармир-Блуре после раскопок сезона 1940 года. Источник: Б.Б. Пиотровский. Страницы моей жизни. Санкт-Петербург: «Наука». 1995
На раскопки Кармир-Блура Смбат Вартанович привлёк студентов Ереванского университета, и среди них была Рипсимэ Джанполадян, с которой я через три с половиной года навсегда связал свою судьбу. В этом году холм был благосклоннее, чем в прошлом, и в помещениях северной его части был найден крупный и хорошо сохранившийся бронзовый щит. Позднее, уже в последние дни моего многочисленных пребывания в Армении, реставратор Эрмитажа М.М. Герасимов, которого И.А. Орбели привлек к торжествам «Давида Сасунского», открыл на щите клинообразную надпись урартского царя Аргишти, сына Менуа. Это была первая из надписей на бронзовых предметах, которыми Кармир-Блур щедро одарил археологов. <…>
На Кармир-Блур стала обращать внимание и пресса. В те дни в Армении работал фотокорреспондент Дебабов, который сделал несколько снимков для журнала, на которых я был изображён в своей мягкой войлочной шляпе, с умилением рассматривающим глиняный сосудик из раскопок. Моя шляпа несколько раз фигурировала на снимках (Дебабов заставил её надеть даже Смбата Вартановича). Ленинградские сотрудники и практиканты жили в селении Чарбах, в конце раскопок я перебрался в гостиницу «Интурист», в номер Н.М. Токарского.
Когда я жил в гостинице, мне приходилось каждое переставали утро трамваем ехать до 3-го участка завода синтетического каучука, а оттуда через поля идти к Кармир-Блуру. Обычно этот путь я совершал с Рипсимэ Джанполадян, но часто трамваи ходить по причине неисправности («аварий») или из-за учебных воздушных тревог, и весь путь приходилось совершать пешком. Я торопился (ноги у меня длинные) и не рассчитывал на силы моей спутницы, и когда мы добирались до Кармир-Блура, то ей приходилось некоторое время приходить в себя, за что я получал выговоры от сердобольной А.П. Султан-Шах. <…>
1940 г. был для меня в научном отношении продуктивным. Вышло 12 моих статей, правда написанных в предыдущие годы; я уже целиком вошёл в проблематику древнего государства Урарту, египтология постепенно отодвигалась на второй план. Своими раскопками я был удовлетворён, так как уже с первых двух лет работ характер Кармир-Блура стал мне ясен, все мои первоначальные гипотезы оправдались. <…>
1941 г. был тревожным годом: уже десять лет особенно над миром сгущались тучи, предвещавшие надвигавшуюся грозу. <…> Жизнь шла своим чередом, продолжалась реконструкция зданий Эрмитажа, разворачивал свою деятельность Отдел истории русской культуры, готовились к отъезду археологические экспедиции. Отряд Эрмитажа Кармир-блурской экспедиции в 1941 г. работал в случайном составе. С.Н. Аносов, на которого я рассчитывал, был на военных сборах. Со мной захотел поехать И.М. Лурье, ставший заведующим Отдела Востока, к нему присоединились В.С Гарбузова, турколог по специальности, и Н. П. Кипарисова, имевшая археологический опыт по Средней Азии. Отряд Армянского филиала АН СССР был в прежнем составе. Экспедиционная база была в Чорбахе. Работы начались успешно: на северном участке при раскопках Р.М. Джанполадян нашла бронзовую статуэтку урартского бога войны Тейшебы, служившую навершием военного штандарта. В то время, мы не видели второго смысла, какого-то высшего знамения этой находки, но эти успешно начатые раскопки были самыми короткими в истории исследования Кармир-Блура. 22 июня было воскресеньем, раскопки на холме не производились, но я всё же пошёл туда, хотел спокойно походить, подумать. По пути, в поле я встретил почвоведа Ашота Чичяна, у которого я ночевал в 1930 г., в первую мою ночь в Ереване. Не успел я с ним поздороваться, как он сказал: “Борис, сегодня ночью немецкие войска перешли советскую границу”. Днём раньше нас оповестил об этом Тейшеба».
Источники:
Б.Б. Пиотровский. Страницы моей жизни. Санкт-Петербург: «Наука». 1995;
«Дневник археолога». К 115-летию Бориса Борисовича Пиотровского.