«Прошлое — питательная почва нашего опыта»: разговор с Тессой Хофманн
Доктор Тесса Хофманн — немецкий исследователь геноцида, арменовед и правозащитница, посвятившая более полувека изучению и признанию Геноцида армян и других христианских народов Османской империи. Автор фундаментальных трудов «Геноцид армян в суде» (1980) и «Преступление молчания» (1985), основательница Рабочей группы за признание — против геноцида, за международное взаимопонимание (Arbeitsgruppe Anerkennung – Gegen Genozid, für Völkerverständigung e.V.), она сыграла ключевую роль в шестнадцатилетней кампании, завершившейся признанием Геноцида армян Бундестагом Германии в 2016 году. В октябре 2025 года Хофманн была удостоена Ордена Заслуг Федеративной Республики Германия — высшей государственной награды страны — за научную экспертизу и неустанную приверженность делу прав человека.
В этом интервью Хофманн рассказывает о том, как случайная лекция об армянской литературе в 1973 году стала поворотной точкой в её жизни, о принципах честной работы с памятью, о борьбе за включение темы Геноцида в немецкие школьные программы и о «слепых пятнах» современной культуры памяти. Она размышляет о том, почему международное сообщество не смогло предотвратить трагедию Арцаха, и отвечает на вопрос: «Стоило ли оно того?».
— В 1973 году, готовя лекцию об армянской литературе, Вы столкнулись с тем, что позже назвали «незаживающей раной». Какие тексты или авторы впервые открыли Вам эту тему? Был ли особый момент, когда Вы поняли, что она станет делом Вашей жизни?
— В ноябре 1973 года, во время лекции и после неё, я лично познакомилась с армянами и в общении с ними обнаружил рану, которой не даёт зажить официальный отказ Турции признать своё прошлое. Позже я осознала, какие травматические последствия имеет для армян повторяющийся Геноцид. Под «повторяющимся» я подразумеваю не только голодную блокаду 1990-х и изгнание армян из Арцаха, но и резню с депортацией армян-алевитов в районе Дерсим в 1938 году, где они вместе с курдами-алевитами и зазами стали жертвами «Тертеле»[1]. Сюда же относятся последствия крепостного состояния, длившегося минимум три поколения после Геноцида 1915 года, в сочетании с дискриминацией и унижением. Кроме того, я говорю об элитоциде в сталинскую эпоху — «Большом терроре» 1936–39 годов, который непропорционально сильно затронул интеллигенцию, бежавшую из Османской империи на Южный Кавказ, равно как и духовенство Армянской Апостольской церкви. Меня занимает вопрос о том, что происходит с людьми — индивидуально и коллективно, — когда они раз за разом подвергаются таким испытаниям на протяжении всего лишь 111 лет.
Турецкие солдаты и женщины с детьми из Дерсима. Переживший резню Салман Ешильдаг спустя 74 года заявил, что все изображённые на фотографии были убиты. Одна из них — его родная сестра. Источник
— Ваша докторская диссертация была посвящена крестьянской теме в советской прозе 1920-х годов — предмету, весьма далёкому от изучения Геноцида. Как произошёл этот переход? Кого из учёных или общественных деятелей Вы считаете своими наставниками?
— Развитие сельскохозяйственной политики в СССР в конце 1920-х годов привело к принудительной коллективизации, которая, в свою очередь, вызвала Голодомор. Диссертация сделала меня чувствительным к преступлениям по групповому признаку. Моими образцами в области исследований геноцида были Рафаэль Лемкин — польско-еврейский юрист и историк, родившийся на территории нынешней Беларуси, ставший главным автором Конвенции ООН о геноциде. Во-вторых, американский и израильский психолог и исследователь геноцида Израэль Чарни, который очень активно занимался осмыслением османского геноцида христиан в Османской империи — прежде всего армян и православных греков. Меня также впечатлила настойчивость Чарни в том, чтобы обращаться не только к «своему» геноциду, то есть уничтожению шести из двенадцати миллионов европейских евреев, но и с равным акцентом — к истреблению других групп жертв, особенно армян.
— Какие три-пять Ваших работ Вы считаете ключевыми для понимания Вашей нынешней позиции — и почему именно эти?
— Авторам, наверное, всегда непросто ответить на подобный вопрос, ведь мы обычно считаем важными все свои книги. И всё же попробую. Уже на раннем этапе я отстаивал идею изучения османского геноцида (или геноцидов) как серийного преступления. Эти злодеяния затронули не только армян, но и православных греков, православных сирийцев, сирийцев-униатов, ассирийцев и халдейских христиан. Всего жертв было более трёх миллионов.
В 2004 году я организовала научную конференцию по этой теме в Техническом университете Берлина и опубликовала доклады под названием «Преследование, изгнание и истребление христиан в Османской империи». Вместе с коллегами Василиосом Мейханетсидисом и Маттиасом Бьёрнлундом я издала в 2011 году первую англоязычную антологию о Геноциде греков в Османской империи. В 2024 году вышла моя монография «Геноцид христиан в Османской империи». Она задумана как учебное пособие и для школьного преподавания, и для образования взрослых. Совместно с немецко-норвежским коллегой Винфридом Дальманном я выпустил книгу Das geopolitische Schicksal Armeniens: Vergangenheit und Gegenwart («Геополитическая судьба Армении: прошлое и настоящее») на норвежском и немецком языках. Как литературовед, я горжусь четырьмя антологиями армянской поэзии, прозы, сказок и басен, которые перевела и адаптировала на немецкий язык вместе с армянским коллегой Грайром Кутчаряном.
«Геноцид османских греков: исследования государственной кампании истребления христиан Малой Азии (1912–1922) и её последствий. История, право, память» — коллективная книга под редакцией Тессы Хофманн, Маттиаса Бьёрнлунда и Василиоса Мейханетсидиса. Источник
«Видение смерти. Посвящение убитым поэтам Армении (1915–1945)» — совместная книга Тессы Хофманн и Грайра Кутчаряна. Источник
— Как Вы оцениваете надёжность доказательств в наиболее уязвимых типах источников: визуальных материалах, статистике, свидетельствах очевидцев и публикациях с явной политической повесткой?
— Визуальные материалы обычно не являются самоочевидными. Их содержание интерпретируется через подписи или что-то подобное, и они могут быть ошибочными или даже манипулятивными. Иногда истинный контекст исторической фотографии становится очевиден лишь спустя годы сопоставления подписей с другими источниками. Статистику сложно собирать, и она ненадёжна — особенно во времена кризиса или даже конфликта, то есть в условиях массовой миграции (бегства, изгнания, военных действий). В армянской истории статистикой злоупотребляли начиная с Берлинского конгресса (1878): османское государство пыталось «доказать», что в Vilâyat-ı Sitte, шести провинциях, населённых армянами, существовали лишь армянские меньшинства, тогда как, напротив, Армянский Апостольский Патриархат в Константинополе стремился показать, что в этих областях проживало значительное армянское население. Каждый полицейский участок и каждый судья знают, насколько относительными и даже противоречивыми могут быть свидетельские показания. Кроме того, существуют локальные особенности, отклоняющиеся от общенациональных показателей. Тем не менее совокупность имеющихся источников и их контекстуализация в рамках демографических, правовых и исторических знаний позволяют сформулировать правильное утверждение.
— Какие принципы Вы считаете необходимыми для честной работы с памятью — чего никогда нельзя делать, даже если это кажется полезным для дела?
— Для меня важно, когда были сделаны или зафиксированы свидетельства очевидцев. Чем больше временной разрыв между событием и записью показаний о нём, тем сложнее задача. Это происходит потому, что промежуточный период — в случае Геноцида армян нередко составлявший десятилетия — окрашивает свидетельство. Интерпретации бывших очевидцев зависят от политического и социального развития или от нарративов более поздних периодов либо иных социальных контекстов. Например, толкования выживших в Геноциде армян в США и на Ближнем Востоке существенно различаются. В США многие выжившие усвоили социал-дарвинистский нарратив «выживания сильнейших» и приписывают свой «успех» в том, что остались в живых, собственной «хитрости» (арм. խելոք). На Ближнем Востоке выживание интерпретируется как судьба (тур. kısmet).
Во-вторых, принципиально важно учитывать, сколько лет было очевидцу во время события. Существует феномен «инфантильной амнезии»: лишь с пяти–шести лет воспоминания становятся надёжнее. Однако восприятие детей младше десяти лет коренным образом отличается от взрослого — не только количественно, но и качественно. Детское восприятие эмоционально окрашено сильнее: чувства контролируют внимание и память значительно больше, чем у взрослых. Дети сосредоточены на конкретном, а не на абстрактном. Их мышление преимущественно образное и ситуативное. Абстрактные понятия — время, вероятность, ирония, двусмысленность — трудны для понимания, язык воспринимается буквально. Дети переживают время иначе: оно течёт медленнее, будущее и прошлое разграничены менее чётко. Взрослые же хорошо помнят жизнь до Геноцида или иных травматических переживаний и выводят своё представление о «нормальности» именно оттуда.
Границы между фантазией и реальностью у детей более проницаемы. Примерно до семи–восьми лет сны и действительность могут смешиваться, магическое мышление кажется нормальным. Детское восприятие при этом более эгоцентрично: события соотносятся с собой, что может привести к чувству вины («Это случилось, потому что я был плохим»). Детское внимание избирательно и управляется стимулами: доминируют заметные или эмоциональные раздражители. Детская память более фрагментарна, легче поддаётся изменению и сильнее зависит от позднейших нарративов. Дети запоминают чувство, а не точную последовательность событий. Наконец, телесное восприятие у детей непосредственнее: голод, боль или перегрузка переживаются интенсивнее.
Короче говоря, дети младше десяти лет переживают мир более непосредственно, эмоционально и субъективно. Взрослые же — более фильтрованно, абстрактно и подконтрольно. Из всего этого следует, что воспоминания людей, переживших геноцид в возрасте младше десяти лет, должны оцениваться с учётом всех перечисленных здесь возрастных эффектов. К сожалению, это делалось далеко не всегда.
— В 2016 году после резолюции Бундестага о признании Геноцида армян Вы сказали: «Это не конец, а начало», имея в виду включение темы в школьные программы. Чего удалось добиться с тех пор? Что улучшилось, а что стало труднее?
— Резолюция Бундестага 2016 года обязывает немецкое правительство сделать Геноцид армян предметом школьного преподавания и университетских исследований. Однако эта резолюция не имеет юридической обязательной силы — о чём тогдашний представитель немецкого правительства неустанно заверял турецкое руководство. Германия является федеративным государством, в котором каждая из 16 федеральных земель обладает культурной и образовательной автономией. Рамочные программы шести федеральных земель допускают изучение темы геноцида на примерах, отличных от Шоа. Однако эта возможность не обязательна, а лишь факультативна. И поскольку большинство учителей не располагают детальными знаниями об османском геноциде, а также опасаются порой насильственных протестов учительских и родительских объединений турецкого происхождения против «индоктринации» турецких детей, эта тема обычно не включается в школьные уроки.
По этим причинам я опубликовала в 2024 году свою книгу «Геноцид коренных христиан Османской империи». Это пособие также предлагает тематические карты, свидетельства очевидцев и другие источники. Кроме того, мы — Рабочая группа за признание — против геноцида, за международное взаимопонимание (нем. Arbeitsgruppe Anerkennung – Gegen Genozid, für Völkerverständigung e.V.)— и, надеемся, многочисленные корпоративные сторонники, вскоре обратимся к Федеральной конференции министров образования Германии и предложим включить османский геноцид христиан в учебную программу наряду с Шоа и колониальными германскими геноцидами в Намибии и Восточной Африке. Мы очень надеемся, что как можно больше ассоциаций и федераций присоединятся к нашему обращению и оно будет услышано нынешними министрами образования.
Доктор Тесса Хофманн на церемонии вручения Ордена «За заслуги перед Федеративной Республикой Германия», 2025 год. Источник
— Вы были в числе первых, кто в 2022 году предупреждал об угрозе геноцида во время блокады Арцаха. Почему международное сообщество не отреагировало? Что это говорит о механизмах предотвращения?
— После поражения Армении во Второй карабахской войне (ноябрь 2020 года) территория, оставшаяся под контролем де-факто Республики Арцах, оказалась в чрезвычайно шатком положении. Теперь она была напрямую связана с Республикой Армения единственным сухопутным маршрутом — Лачинским коридором. Когда в октябре 2022 года премьер-министр Армении Никол Пашинян в Праге опроверг свои прежние заявления, сказав, что Арцах принадлежит Азербайджану, это стало сигналом для Баку «разрешить» конфликт с Арцахом и Арменией: в декабре 2022 года Азербайджан начал блокаду коридора. Однако уже в августе 2022-го правозащитные организации мирового уровня, включая Международную ассоциацию исследователей геноцида, предупреждали о «значительном риске Геноцида армян на Южном Кавказе».
В 2023 году Международный суд ООН дважды призывал Азербайджан снять блокаду. Ничего не произошло. Этот и многие другие примеры указывают на одну из крупнейших структурных проблем нынешнего миропорядка, основанного на нормах права: судебные институты вроде МС ООН лишены исполнительной власти. У них нет в распоряжении полицейских сил, чтобы не только объявлять свои предписания и решения, но и приводить их в исполнение.
К этому добавилось отсутствие интереса со стороны мирового сообщества к судьбе примерно 140 тысяч жителей де-факто республики Арцах, а также юридическая ошибка трактовки, согласно которой Азербайджан якобы имеет право на Арцах по нормам международного права. Право на национальное самоопределение, также закреплённое в этих нормах, было полностью проигнорировано. Медийный интерес к судьбе изгнанных и перемещённых из Арцаха с 19 сентября 2023 года угасал с небывалой скоростью, поскольку резня, устроенная ХАМАС 7 октября 2023 года на границе между Газой и Израилем, надолго переключила внимание СМИ на Ближний Восток. Армяне почувствовали себя, как и в Первой мировой войне, покинутыми Богом и людьми.
— Где Вы видите «слепое пятно» современной культуры памяти — не только в отношении 1915/16 годов, но и в более широком смысле? О чём говорят меньше всего, хотя это определяет так много?
— Существует медийная и соответствующая ей общественная иерархия внимания к серьёзным нарушениям прав человека, включая геноцид. Очевидно, что одним злодеяниям уделяется разная степень внимания, другим — не уделяется вовсе. Особенно показательный пример — Южный Судан, где с 2013 года погибли, по оценкам, 383 тысячи человек, в том числе около 50 тысяч жертв геноцидного насилия только в ходе резни народа нуэр (декабрь 2013). В Западном Дарфуре (Судан) этническая группа массалитов стала жертвой массового этнического насилия в нынешней волне расправ, начавшейся в апреле 2023 года. С апреля по июнь 2023-го было убито, по оценкам, от 10 до 15 тысяч человек — преимущественно массалиты и другие неарабские гражданские лица в Эль-Генейне. По местным подсчётам, число погибших достигает 18 тысяч, ещё 7 тысяч пропали без вести в той же волне расправ.
Совершенно очевидно, что политические факторы определяют, какие злодеяния становятся достоянием мировой общественности, а какие нет. Геополитические и властно-политические интересы играют в этом роль не меньшую, чем энергетические, включая добычу редкоземельных металлов, драгоценных ископаемых и так далее. Малые или коренные народы считаются менее значимыми и остаются в тени, когда им угрожает опасность.
— Если оставить в стороне внешние обстоятельства — академическую карьеру, случайную лекцию 1973 года, — какой была Ваша истинная внутренняя мотивация заниматься этой темой более полувека?
— Жертвы османского геноцида погибли, оставив выживших с ощущением, что миру до них нет дела. Это ощущение было особенно сильным у армян ввиду повторявшихся геноцидов. В то время как злодеяния, совершённые Германией и некоторыми её союзниками во время Второй мировой войны, были всесторонне изучены с научной, юридической, исторической точек зрения и с позиций политики памяти, с серийными геноцидами в ходе Первой мировой войны этого долго не происходило. Я хотела изменить положение дел по двум причинам: во-первых, я хотела дать голос убитым и вернуть их страдания в общественное сознание. Во-вторых, я вижу работу памяти как способ предотвращения. Организаторы геноцида — включая Талаата и Адольфа Гитлера — часто убеждены, что у мира короткая память. Тех, кто так думает, необходимо разубедить: даже спустя более 100 лет мы всё ещё помним о злодеяниях, которые отрицаются по сей день.
— «История не знает слова «никогда»» — эта Ваша фраза звучит одновременно как надежда и как предупреждение. К какому смыслу Вы склоняетесь сегодня?
— Чрезвычайно интересный и важный вопрос! Две мировые войны XX века привели международное сообщество к созданию системы, основанной на ценностях и правилах, — международного права. Примерно 15 лет мы с нарастающим ужасом наблюдаем, как эта система постепенно разрушается. Во многих европейских странах это сопровождается подъёмом правопопулистских и авторитарных тенденций, а также доминированием национальных интересов («Америка прежде всего»).
Вы правы, указывая на двойственность моего высказывания «История не знает слова «никогда»!». В культуре памяти, связанной с геноцидом, существует лозунг «Никогда больше!». Этот призыв «Никогда больше!» сегодня серьёзно ставится под сомнение. Один из примеров — всё более жёсткая антимиграционная политика многих стран, хотя мы прекрасно знаем, что без трудовой миграции столкнёмся с экономическими трудностями. Но меньшинства всегда становятся удобными козлами отпущения в кризисные времена. В Германии члены и сторонники оппозиционной партии «Альтернатива для Германии», признанной «правоэкстремистской», открыто обсуждают «ремиграцию», то есть депортацию людей с так называемым «миграционным происхождением». Призыв «Никогда больше!», к которому мы неоднократно обращаемся в связи с прошлыми преступлениями нашей страны, оказывается крайне сомнительным. Ведь история всегда может развиваться в направлениях, которые ещё недавно никто не считал возможными, включая повторение самых чудовищных злодеяний.
Короче говоря: учитывая нынешние сдвиги в мире, я теперь понимаю это выражение «История не знает такого слова, как “никогда”!» как предупреждение. Изначально я имела в виду его как утешение, особенно в контексте Арцаха.
Тесса Хофманн у мемориальной доски, посвящённой Францу Верфелю, в мемориальном комплексе «Цицернакаберд». Источник
— Какой вопрос Вам почти никогда не задают, хотя именно он важен для понимания Вашего пути?
— Вопрос звучит так: стоило ли оно того? Несколько лет назад я бы ответила на него безоговорочным «да». Но перемены в политике памяти, истории и идентичности Республики Армения при правительстве Никола Пашиняна заставляют меня колебаться: нужно ли ещё то, за что я выступаю, чему посвятила добрых две трети своей жизни — более 50 лет — как исследователь, автор и правозащитник? Глава правительства, по-видимому, верит в золотое будущее для своей маленькой страны, если её жители выбросят за борт трёхтысячелетнюю историю, если они забудут Западную Армению, Арарат, Киликию и даже Геноцид. Следует ли Пашинян буддийскому учению о внимательности (сати) и доктрине, приписываемой Будде: «Не зацикливайтесь на прошлом, не мечтайте о будущем, сосредоточьте разум на настоящем мгновении»? Но настоящее ежесекундно становится прошлым. Настоящее и будущее мимолётны, прошлое остаётся. Оно — питательная почва нашего опыта.
Ввиду этих колоссальных сдвигов в сознании руководства Республики Армения и его сторонников сразу приходит на ум следующий вопрос: «Для кого, собственно, я всё это делала?». Ответ таков: уж точно не для элит и уж точно не для тех, кто живёт лишь здесь и сейчас. Скорее для тех, кого убили, тех, кого заставили замолчать, и всех тех, кто желал, чтобы их невидимое бремя памяти было признано нами, не-армянами.
[1] Tertele — слово, которым жители Дерсима (курды-заза/алевиты) называют большую трагедию с массовыми убийствами и разорением. Его обычно переводят как «резня», «истребление», «катастрофа».