Культ «бумажного человека». Интервью с художником Кареном Саргсяном
Бумага в работах Карена Саргсяна вовсе не символ хрупкости. Напротив, именно она, по словам художника, веками хранит человеческую память, знания и историю. Из сотен бумажных слоев он создает фигуры, застывшие в ту самую секунду, после которой жизнь уже не будет прежней. В интервью Армянскому музею Карен Саргсян рассказал, почему отказался быть «как все», чему его научили литература и бокс, как бумага стала языком его искусства и почему свои работы он называет культом «бумажного человека».
Карен Саргсян
— Карен, чаще всего о Вас пишут, как об авторе необычных бумажных скульптур, но при этом в рунете о Вас практически нет информации. Расскажите, как начался Ваш путь.
— Желание заниматься искусством было у меня с самого детства. Но профессиональным художником я начал ощущать себя гораздо позже — примерно в 2006–2007 годах, когда учился в Rijksakademie в Амстердаме.
Это двухлетняя постакадемическая резиденция, одна из самых сильных в мире. Там художнику дают буквально всё необходимое для работы: мастерские, оборудование, бюджет на проекты. Именно туда приходят представители музеев и галерей в поисках новых имён. Во время учёбы я начал создавать свои бумажные работы и одновременно активно выставляться. Тогда и пришло ощущение, что я действительно состоялся как художник.
До этого я тоже постоянно работал, но скорее находился в поиске собственного языка. Я понимал, что должно произойти что-то важное, но окончательно сформировался за те два года.
В детстве же у меня были довольно сложные отношения с художественным образованием. Я терпеть не мог все эти классические советские художественные школы, где годами рисовали одно и то же чучело. До сих пор помню эту несчастную сороку, которую приходилось изображать бесконечно.
Конечно, академическая школа важна для постановки руки, но только если она не превращается в самоцель. Большую часть необходимых навыков я освоил самостоятельно: копировал работы мастеров, изучал анатомию, много рисовал. По сути, весь академический путь прошёл сам, интуитивно.
— В каком городе Вы родились? Каким было Ваше детство?
— Я родился в Ереване в 1973 году. Классическое советское детство. Ничего необычного.
— То есть тогда ничто не предвещало международной художественной карьеры?
— Нет. Было только огромное желание работать и создавать что-то своё. О международной карьере я тогда, конечно, даже не думал.
— Почему Вы решили переехать в Нидерланды? Когда это произошло?
— В 1998 году. В девяностые годы заниматься искусством в Армении было практически невозможно. Я понимал, что, если хочу профессионально развиваться, нужно искать другое место. Так я и оказался в Нидерландах, и теперь эта страна стала моим домом.
Когда я приехал в Европу, у меня словно произошёл апгрейд сознания. Нидерланды — одна из важнейших стран современного искусства. Огромное количество художников, выставок, галерей, невероятная конкуренция.
Я приехал и сначала вообще не понял, куда попал. Столько сильных работ я никогда прежде не видел. Тогда я понял одну вещь. Есть два пути. Первый — стать художником, который умеет блестяще себя продавать, красиво рассказывать о своих работах, превращать собственную личность в часть художественного проекта.
Второй — создать что-то настолько узнаваемое, чтобы это невозможно было спутать ни с чем другим.
Я выбрал второй путь.
Мне хотелось не быть лучше остальных, а быть непохожим. Найти технику, взглянув на которую человек сразу понимал бы: это работа именно Карена Саргсяна.
Именно тогда начались долгие эксперименты с бумагой.
Через два года я почувствовал, что нашёл то, что искал. На Rijksakademie Open Studios мои работы сразу заметили. После этого появились музеи, галереи, выставки — так всё и началось.
Конечно, мировой финансовый кризис внёс свои коррективы. В тот момент я находился в Нью-Йорке, участвовал в выставке в Музее искусства и дизайна на Манхэттене. Многие организации тогда стали банкротами, атмосфера была очень тяжёлой. Но мне удалось пройти этот период, продолжить работать и даже несколько лет пожить в США. Это тоже был очень важный опыт.
— Вы сказали, что искали собственный художественный язык. Почему выбор в итоге пал именно на бумагу? Ведь это очень необычный материал для скульптуры: слишком хрупкий.
— Именно в этом и заключался парадокс, который меня заинтересовал.
С одной стороны, бумага кажется очень недолговечным материалом. Но если задуматься, именно на бумаге человечество веками хранит всю свою память. Все знания, вся история, вся культура существуют благодаря бумаге.
Этот парадокс лёг в основу моего искусства.
Мне хотелось показать путь «бумажного человека» — человека, рожденного из информации. Как знания, тексты, память постепенно формируют личность. Это своего рода культ «бумажного человека»: посвящение в него не является добровольным, потому что культура формирует каждого из нас.
— Помните свою первую работу из бумаги?
— Да. И здесь огромную роль сыграл один человек. Во время учебы в Rijksakademie моим наставником был Сигурдур Гудмундссон — художник мирового уровня, один из представителей концептуального искусства.
В то время я строил небольшие бумажные сцены, фотографировал их и воспринимал скорее как объекты для фотографии. Однажды он пришёл ко мне в мастерскую и спросил: «Зачем тебе фотография? Просто сделай саму инсталляцию».
Я удивился. Мне казалось, что бумажные фигурки могут существовать только как часть фотографии. А он сказал: «Нет. Делай настоящую большую инсталляцию. Не бойся».
Этот совет полностью изменил мое мышление. Тогда я перестал воспринимать бумагу как вспомогательный материал и понял, что она сама может стать полноценным художественным высказыванием. С этого, наверное, всё и началось.
— Кто ещё оказал на Вас большое влияние? Каких художников Вы считаете своими учителями?
— Если честно, гораздо больше на меня повлияли писатели. Практически все мои работы так или иначе рождаются из литературы.
Если говорить о конкретных именах, то прежде всего — Михаил Булгаков.
Вообще мне очень повезло: я учился в русской школе в советском Ереване. Так получилось, что армянским языком я так и не овладел настолько свободно, чтобы читать на нём художественную литературу. Зато на русском мне открылась практически вся мировая классика в великолепных переводах.
Поэтому я всегда и всем советую читать мировую литературу. Она стала фундаментом моего искусства.
— Что самое сложное и важное в работе с бумагой?
— Добиться точности. Не в том смысле, что нельзя ошибиться. Ошибки возможны. Но зритель не должен видеть, каким образом сделана работа. Очень важно создать плавность переходов, чтобы исчезло ощущение вырезанной бумаги. Каждый слой должен естественно перетекать в следующий.
Поэтому у меня огромное количество разных инструментов. Даже ножей и ножниц десятки — каждый предназначен для своей задачи. Кроме того, я использую разную бумагу. Она отличается по плотности, характеру, пластике.
Особенно сложно работать с крупными настенными композициями. Когда работа уже собрана, подлезть к отдельной детали бывает очень трудно. Иногда приходится буквально искать способ добраться до нужного места специальным инструментом.
Но именно эта пластика переходов для меня принципиальна. Это не вопрос ремесленной аккуратности. Это часть художественного языка.
— Как сохранить Ваши работы для будущих поколений?
— И здесь снова возникает тот самый парадокс. Современная бескислотная бумага — очень долговечный материал. Если работа не находится под прямыми солнечными лучами и хранится в нормальных музейных условиях, она может существовать веками.
У меня есть произведения, которые хранятся уже почти двадцать лет. Они выглядят точно так же, как в день создания.
— Как Вы сами называете то направление, в котором работаете? Насколько верен и корректен термин «бумажная скульптура»?
— Честно говоря, никогда особенно не задумывался об этом. Наверное, проще всего сказать: скульптура. Или скульптура, выполненная из бумаги.
А если говорить обо мне самом, то прежде всего я художник. Это понятие для меня гораздо шире.
— Сейчас в Вашей жизни есть другие виды искусства: живопись, графика, керамика?
— Это в прошлом. Когда был моложе, мне хотелось попробовать буквально всё. Тогда я писал, занимался рисунком, делал портреты.
Вообще рисование всегда давалось мне очень легко. Еще ребёнком я мог взять карандаш и сразу начать работать. Поэтому мне постоянно советовали поступать в художественную академию.
Но сначала я выбрал совсем другой путь.
Первое образование я получил в Институте физической культуры. Семь лет я серьёзно занимался боксом, затем четыре года учился в институте и окончил его с отличием.
И, как ни странно, это образование очень помогло мне как художнику. Когда люди смотрят на мои работы, они редко задумываются, насколько важна анатомия. А для меня это один из главных инструментов.
Во время учёбы мы изучали практически все виды спорта: гимнастику, лёгкую атлетику, игровые дисциплины. Я постоянно делал зарисовки спортсменов, наблюдал за движением человеческого тела.
А ещё я очень много времени проводил в зоопарке, рисовал животных, изучал пластику, движение. Всё это потом неожиданно оказалось полезным в скульптуре.
— В Ваших работах очень точно переданы не только движение и пластика, но и психологическое состояние.
— Для меня это самое главное. Важно не просто правильно построить тело. Физическое состояние человека должно совпадать с эмоциональным и психологическим. Все три уровня должны существовать одновременно.
Когда зритель смотрит на фигуру, он должен почувствовать не только позу, но и внутреннее состояние героя.
Практически все мои персонажи изображены в один и тот же момент. Это секунда, после которой жизнь уже никогда не станет прежней. Человек ещё стоит на месте, но назад дороги уже нет. Мне всегда был интересен именно этот момент внутреннего перелома.
Есть замечательная работа Рембрандта, где человек надевает перчатку. Он совершает совершенно обычное действие, но зритель понимает: в эту секунду произошло что-то очень важное. После этого момента жизнь героя уже изменилась.
Вот такое психологическое состояние мне всегда хочется передать в своих работах.
— Как Вы выбираете своих персонажей? Это реальные люди, литературные герои или собирательные образы?
— Скорее собирательные. Конечно, в работах есть и мои личные воспоминания, и пережитый опыт, особенно опыт девяностых годов. Всё это постепенно проявляется в разных произведениях. Но я стараюсь создавать универсальные истории.
Мне хочется, чтобы человек сначала увидел интересную сцену, которая его увлекает, а потом постепенно начал открывать более глубокие смыслы. Настоящее искусство не должно существовать только для узкого круга специалистов. Оно должно оставаться открытым каждому.
— Есть ли герои, к которым Вы возвращаетесь снова и снова?
— На самом деле все мои персонажи — это единое существо. Я не разделяю их на отдельных героев.
Представьте большую пиццу, из которой можно взять любой кусочек. Вот примерно так я работаю. Вся мировая литература, мифология, человеческая история для меня складываются в единое целое. И каждый раз я просто извлекаю из этого огромного целого ту грань, которая нужна именно сейчас.
— Во многих Ваших работах чувствуется театральность. Кажется, что зритель становится свидетелем не просто статичной сцены, а действия, которое разворачивается прямо у него на глазах. Театр действительно повлиял на вас?
— Нет, профессионально с театром я никогда связан не был. Конечно, я люблю театр, сотрудничал с театрами, создавал для них инсталляции, но сам никогда не занимался актёрским искусством и даже не ходил в театральные кружки.
Думаю, ощущение театральности возникает потому, что мои работы — это тоже своего рода спектакль. Только спектакль «бумажного человека».
Беседовала Анна Владиславская
Карен Саргсян (род. 1973, Ереван) — нидерландско-армянский художник, живет и работает в Арнеме (Нидерланды). Наиболее известен своими скульптурами из бумаги, театрализованными инсталляциями и фотографическими работами. Его произведения, созданные из вручную вырезанных слоев бумаги, исследуют темы человеческой идентичности, памяти, власти, изгнания и уязвимости.
В 2006–2007 годах проходил обучение в постакадемической резиденции Rijksakademie van Beeldende Kunsten в Амстердаме. За свою карьеру принял участие более чем в 200 выставках и художественных проектах по всему миру. Среди них — выставки в Центре Помпиду-Мец (Франция), Музее Давида в Иерусалиме, Музее Рейсвейка (Нидерланды), а также Московская биеннале современного искусства, биеннале скульптуры ArtZuid и проекты в Bonnefanten Museum, Groninger Museum и Центре современного искусства SECCA (США). Произведения художника находятся в собраниях Bonnefanten Museum, LAM Museum, Музея Яна Кюнена, De Nederlandsche Bank, ABN AMRO, Rabobank и других музейных, корпоративных и дипломатических коллекциях.