«Вся моя жизнь оказалась подчиненной не столько событиям, сколь характерам»: жизнь и проза Ричи Достян
Сегодня многим имя Ричи Достян не знакомо: его не встретишь в школьной программе, её прозу не цитируют литературные сообщества, в сети есть лишь две фотографии этой красавицы. Между тем она была ученицей самого Паустовского, её творчество поддерживала Вера Панова, а Егише Чаренц посвящал ей стихи.
Ричи Михайловна Достян родилась 2 июня 1915 года (по другим источникам — 3 июня) в Варшаве. Детство прошло в Польше, до десяти лет единственным языком для неё оставался польский. Переезд в Тифлис изменил всё: город оказался не просто пёстрым и шумным, а поразительно многоязычным и полифоничным. Грузинская школа сменилась русской, Ричи впитывала эту разноголосицу, но становление её литературного слуха происходило по-своему строго и скрупулёзно: диалекты, уличный говор, армянская речь бабушки, профессионализмы — всё эти элементы позднее зазвучали по-особенному в её прозе.
Её трудовая жизнь началась ещё в 16 лет. Работа в Закавказском государственном издательстве привела её на истфак Тбилисского университета. Тогда же она окончила курсы по изучению наири-урартской культуры. Затем занималась расшифровкой халдской клинописи, участвовала в раскопках в Араратской долине, сотрудничала с ереванским журналом «Коммунист» как корреспондент и переводчик. В конце 1930-х годов она приехала в Москву и уже будучи взрослым и сложившимся человеком, она с головой окунулась в изучение русского языка, поступив в Московский институт философии, литературы и истории.
Первые публикации Ричи Михайловны появились ещё в 1938 году. В конце 1940 года она оставила исторический факультет МИФЛИ и поступила в Литературный институт имени А.М. Горького (тогда ещё институт был высшими курсами). На вступительных экзаменах Ричи зачислили в поэтический семинар поэта Ильи Сельвинского. Именно там она остро почувствовала, что её стихи ещё далеки от совершенства. После этого опыта Достян полностью отказалась от поэзии и отдала себя прозе, оказавшись на семинаре Константина Паустовского. Мастер высоко ценил талантливую писательницу, внимательно следил за её литературной биографией и после выпуска. В сети можно найти свидетельства их дружбы — письма, которые публиковались в «Юности» уже после смерти Паустовского:
Константин Паустовский — Ричи Достян, от 20 сентября 1958 года из Тарусы:
«Ричи, дорогая, — прочёл “Кто идёт?”. Это — очень хорошо и очень по-своему. Замечательное свойство — схватывать сразу в повседневности, неуклюжести быта и человеческого разговора острейшие коллизии и подлинную человечность (“Айша”). Ну, а о пейзаже и деталях я не говорю. Всё точно, свежо, порой — великолепно. Вот сейчас я открыл книгу наугад и попал на место о голубе (“Кто идёт”?). “Пошёл не спеша по нетронутой пороше, со спины похожий на старого, плохо одетого человека, у которого всё в прошлом”. Второй раз открыл наугад и попал на паутину (стр. 91). В общем, Ричи, я радуюсь за Вас, я поздравляю Вас, и у меня становится спокойно на душе, когда я думаю о Вас, о Юре Казакове.
Юра уехал на Белое море, звал с собой меня, но моя астма никак меня не пускает, хотя и стала гораздо легче. На слякотную осень и часть зимы я, очевидно, уеду в Крым, вернее всего — в Ялту, в наш писательский дом. Так требуют врачи. Если Вы будете в Крыму, то мы увидимся, а то я уже соскучился. Часто вспоминаю Дубулты и Ригу, городской музей, Гранина, сырые дюны. Откровенно говоря, я бы с большей охотой поехал бы в Дубулты (там уютно и хорошо работать). Вообще, напишите, где Вы будете.
Лето в Тарусе прошло стремительно, — я работал, окончил на днях четвертую книгу автобиографической повести (1921 — 1922 годы в Одессе, много событий, почти гротескных, много о Бабеле, Багрицком).
Летом здесь был замечательный человек — Заболоцкий. Недавно приходил, читал свои новые стихи, — великолепные почти до слёз. Пушкинской глубины, мелодичности и силы.
В этом месте мне принесли телеграмму от Вас из Гу-даут. Потом я срочно уехал в Москву — к своим докторам. Врачи потряслись тем, что астма стала уменьшаться, и я почти здоров. От чего это произошло — расскажу Вам при встрече, — это фантастика.
В связи с этим в Крым мне ехать пока что не надо, и я этому рад.
Здесь стоит небывалая осень, — потрясающее бабье лето с тёплотой, тишиной, винным воздухом и золотой мглой над лесами.
Четвертая книга (“Время больших ожиданий”) принята в “Новый мир”. Посмотрим.
Пишу наугад, не знаю, где вы и что вы.
До нового года буду попеременно то в Тарусе, то в Москве.
Какие планы? Читали ли вы Могема “Подводя итоги”? Если нет, то такой ваш поступок выглядит несколько странно.
Держите меня в курсе ваших передвижений.
Обнимаю Вас.
Ваш К. Паустовский».
С началом Великой Отечественной войны Ричи Достян была вынуждена покинуть Москву и вернуться в Тбилиси. Лишь в 1943 году она получила вызов из института для завершения учёбы. Летом 1944 года в переделкинском общежитии института она познакомилась с писателем и военным корреспондентом Александром Беком. Достян показала ему фрагменты своей повести, и Бек предложил ей попробовать себя в документальной прозе. Следуя его совету, Ричи прошла своеобразный творческий экзамен. В декабре 1945 перед ней встал серьёзный выбор: отправиться с Беком в Кузнецк для совместной работы или поехать в Берлин к мужу (литератору И. П. Коссаковскому), служившему там. Ричи выбрала Берлин, где жила с 1945 по 1949 год, работала в Советской военной администрации, занималась культурной деятельностью в Доме культуры Советского Союза для местного населения, сотрудничала с советской и немецкой прессой. Вернувшись в СССР, Достян с мужем обосновалась в Ленинграде. В то время в городе было много молодых литературных объединений, которые Ричи активно посещала. Здесь она впервые встретила Веру Панову. Известная детская писательница обратила внимание на прозу Достян в 1953 году, после публикации в альманахе «Молодой Ленинград» рассказа «Поездка в Сороки». Позднее Ричи с благодарностью вспоминала доверие и поддержку Пановой, отмечая, насколько это вдохновило её и придало уверенности.
В 1957 году вышла первая книга прозы — повесть «Два человека». Она сразу отметилась актуальностью и необычным для того времени сюжетом: в ней ребёнок становится спасением для взрослого, опорой для человека, потерявшего свой жизненный ориентир. За этим открытием последовали новые книги: повести «Нежданный друг» (впоследствии «Руслан и Кутя»), «Хочешь не хочешь» и «Кутя начинает бороться».
К тому моменту окончен уже и цикл лирического репортажа «Кто идёт?» (о котором Паустовский пишет в письме). Это произведение стоит особняком в литературной биографии Ричи Михайловны. С 1953 по 1957 год она проводит подряд пять навигаций («ото льда до льда») на самой Волге — не наблюдая жизнь с берега, а работая на баржах, буксирных катерах, грузопассажирских пароходах и на теплоходе «Парижская коммуна». Она не просто участница речных рейсов, а внимательный созерцатель: её дело — подмечать, вникать, фиксировать детали — писать. Именно так, из пережитого и увиденного, родились ни на что не похожие по жанру путевые новеллы, где образ Волги, труд речников и человеческие судьбы раскрываются в живых деталях и точных, почти документальных наблюдениях.
Из воспоминаний Ричи Достян:
«Громада накопленного материала вылилась в цикл рассказов, в тоненькую книжку (четыре авторских листа), названную лоцманским термином “Кто идёт?”. Самые хорошие слова услышала я от Веры Фёдоровны, а затем и прочитала об этой моей, по сути, первой работе в прозе.
Забегая вперёд, отмечу ещё одну чёрточку характера Пановой: делать доброе, не афишируя. Чаще всего те, кому она помогала, понятия об этом не имели, а узнав, не осмеливались благодарить!
Такая история произошла как раз с книгой “Кто идёт?”, залежавшейся в издательстве из-за того, что объём её мал. Так бы и сказали! А то время от времени меня вызывал главный редактор и прямо ошарашивал своими замечаниями: первое — убрать вопросительный знак из заглавия, якобы наводящий на ненужные мысли! Убирать этот знак вопроса я отказалась. Проходили месяцы. В следующий раз главный редактор потребовал написать пространное предисловие о великих стройках, только-только начинавшихся на берегах Волги, в то время как рассказы были о тружениках Великой реки!
Я написала коротенькое послесловие, и дело заглохло ещё на полгода, как вдруг, тоже без каких бы то ни было пояснений, книга внезапно вышла!
Когда мне вручали авторские экземпляры, в редакции нашлась добрая душа и подарила «на память» три страницы отпечатанного на машинке текста. Это была рецензия Веры Пановой!
Я не стану цитировать прекрасных, мне одной дорогих слов, приведу лишь те, что, видимо, решили судьбу издания: “…Пусть книга невелика: такого рода проза, где каждое слово отточено, имеет свои меры…”
До сих пор не знаю, как и почему были написаны эти строки. Я никогда не жаловалась Вере Федоровне и ни о чем ее не просила. Маловероятно, чтобы обо мне позаботилось само издательство».
В 1966 году выходит, пожалуй, самая известная книга Ричи Достян — повесть «Тревога». В центре — подросток Славка, окружающий мир которого кажется враждебным. Достян с особой тщательностью и трезвостью исследует внутреннюю логику героя: как привычка видеть в людях только плохое может быть преодолена, как кризис подросткового возраста становится точкой перерождения, как важны случайные встречи и поддержка сверстников для формирования настоящей личности. «Тревога» моментально получила признание, её стали включать в рекомендательные списки для школьников по всему СССР, повесть переиздавалась и переводилась на разные языки.
Ричи Достян ушла из жизни в Москве в 1993 году. Её книги и воспоминания есть в открытом доступе в сети, и они по-настоящему хороши с точки зрения и смыслов, и языка. Её фотографии и письма хранятся в частных и музейных коллекциях, но, увы, широкой аудитории, её творчество не знакомо. Из фото в открытом доступе лишь два снимка, по которым уже понятно, что Ричи Достян была не только талантлива и умна, но и ошеломительно красива. Считается, что в неё был влюблён Егише Чаренц и посвятил ей шесть стихотворений. Вот одно из них:
Այնքան համառ եք երևում,
Այնքան անհաս և անառիկ,
Մի՞թե երկրում ձեր արևոտ
Հոգին իմ վառ պիտի սառի…
Մի՞թե անշունչ մի բարևով
Պիտի հանգչի, պիտի մարի
Այն, որ կարող էր արևով
Լցնել իմ սիրտը վիթխարի…
Ты кажешься такой упрямой,
Такой недосягаемой и неприступной,
Неужели в твоём солнечном
Мире моя пылающая душа должна остыть…
Неужели одним бесстрастным приветом
Должно угаснуть, должно потухнуть
То, что могло бы солнцем
Наполнить моё огромное сердце…
Подстрочный перевод стихотворения Егише Чаренца и обложка материала нейросетевые. Цитата в заголовке — из воспоминаний Ричи Достян.
Источники: