Анджей Мандалян: в поисках собственного голоса
Анджей Мандалян родился в Шанхае, писал на польском, первые стихи создавал на русском, а языком его детства был армянский. В его биографии словно сошлись несколько культурных и исторических линий XX века — армянская, русская, польская, революционная и эмигрантская. Но главным сюжетом его жизни стала не принадлежность к одной из них, а долгий поиск собственного голоса.
Поэт, писатель, киносценарист, переводчик русской и армянской поэзии Анджей Мандалян родился 6 декабря 1926 года в Шанхае в семье коминтерновцев. Детство будущего литератора прошло в Советском Союзе. Его отец, известный как Сергей Григорьевич Марченко (урождённый Тадеуш Мандалян), был армянским коммунистом и сотрудником Коминтерна; мать Теодора Федер тоже была связана с революционным движением. Родители принадлежали к поколению людей интернациональной идеи: они работали в Китае, участвовали в гражданской войне в Испании и верили в возможность изменить мир. Но история, которой они служили, обернулась против них. Во время сталинского Большого террора обоих арестовали. Отца расстреляли, мать провела годы в заключении и смогла вернуться только после войны.
Для будущего поэта это стало не только семейной трагедией, но и первым столкновением с вопросом, который будет сопровождать его всю жизнь: кем является человек, если все привычные определения оказываются разрушены?
В автобиографической прозе «Красный оркестр» Мандалян возвращается к этому ощущению детства — к жизни мальчика в Москве военного времени, который пытается понять своё место в мире. Его герой оказывается между несколькими идентичностями: советский гражданин? русский? армянин? еврей? поляк? Этот внутренний вопрос становится не просто поиском происхождения, а попыткой найти пространство свободы в мире, где сама реальность построена на идеологических формулах.
В детстве Мандалян не говорил по-польски. Польша вошла в его жизнь постепенно — сначала как что-то далёкое и почти непонятное, затем как осознанный выбор. Литература становится для него способом приблизиться к стране, частью которой он должен был стать. Чтение польских авторов, изучение языка, обращение к культуре превращаются в путь к самому себе.
Мандалян переехал в Польшу в 1947 году и оказался среди молодых писателей, которые поверили в социалистический проект. Он дебютировал как поэт в 1950 году и вошёл в круг молодых авторов, получивших ироническое название «поколение “прыщавых”». Эти писатели в первые послевоенные годы стали одними из главных представителей социалистического реализма в польской литературе.
Парадокс судьбы Мандаляна состоял в том, что сын человека, уничтоженного сталинской системой, сам на некоторое время поверил в возможность построить справедливый социалистический мир.
Позже сам поэт признавался, что вера в систему была связана с личным опытом: он приехал из Советского Союза, который воспринимал как страну огромной несвободы, в Польшу, где видел возможность построить иной мир. Для человека, пережившего большую трагедию утраты, идея нового начала могла казаться спасением.
Однако постепенно пришло осознание противоречий между идеалом и реальностью. После смерти Сталина и XX съезда КПСС Мандалян, как и многие, столкнулся с правдой о механизмах репрессий, жертвой которых стал и его отец. Этот период стал переломным. Поэт замолчал на многие годы, а его основным занятием стали переводы.
Позже внутреннее переосмысление стало и гражданским выбором. В 1970-е годы Мандалян сблизился с демократической оппозицией. В 1976 году он подписал протест против изменений в Конституцию Польши, а в августе 1980 года присоединился к обращению 64 учёных, писателей и публицистов с призывом к коммунистическим властям начать диалог с бастующими рабочими. Его произведения публиковались в подпольном литературном журнале Zapis, а во время военного положения он написал роман «Операция Карфаген», который в 1985 году вышел в независимом издательстве NOWA под псевдонимом X-666.
В переводческой работе проявилась одна из самых важных сторон личности Мандаляна. Он стал посредником между культурами, возвращая польскому читателю голоса русских и армянских авторов. Литератор переводил Осипа Мандельштама, Марину Цветаеву, Булата Окуджаву, Иосифа Бродского, Евгению Гинзбург. Не менее значительным был его вклад в популяризацию армянской литературы. С армянского языка он перевёл два выдающихся памятника средневековой словесности — «Книгу историй» Аракела Даврижеци и «Книгу скорбных песнопений» Григора Нарекаци. Он участвовал в подготовке антологии «Старая армянская поэзия», редактировал польские издания Егише Чаренца и Геворга Эмина, подготовил сборник стихов Аветика Исаакяна. За переводческую деятельность Мандалян был удостоен премии Польского ПЕН-клуба.
Перевод для него был не просто профессиональной деятельностью. Это был способ разговора с культурами, частью которых он сам являлся. Так человек, почти утративший язык своего армянского детства, возвращался к собственным корням через литературу. Переводя русских и армянских поэтов, он не просто открывал их польскому читателю — он заново собирал собственную культурную биографию.
Тогда же, в 1970-х, Мандалян вновь обратился к собственной поэзии. К этому времени изменился не только его художественный язык, но и взгляд на человека. В его поздних стихах почти нет громких деклараций — вместо этого появляется внимание к хрупкости жизни, памяти, любви и утрате.
После смерти жены, слависта Иоанны Рапацкой, он написал одни из самых проникновенных своих стихотворений. Сборник «Фрагмент савана» стал разговором с умершей, попыткой сохранить присутствие человека после его ухода. В последние годы жизни всё больше его произведений были обращены к памяти о ней. В поздней лирике Мандаляна вещи, воспоминания, случайные детали становятся хранителями человеческого существования.
Анджей Мандалян прошёл длинный путь — от поэта эпохи идеологических формул к автору глубоко личной философской лирики. Его судьба напоминает историю человека XX века, которого история постоянно заставляла выбирать: между языками, странами, идеологиями, памятью и забвением.
Но в конечном счёте его главным выбором стала литература. Она позволила ему соединить армянское наследие, русский культурный опыт и польскую идентичность в одном голосе.
Это был голос человека, который всю жизнь искал ответ на вопрос «Кто я?». И нашёл его не в происхождении и не в политических убеждениях, а в способности помнить, переводить, любить и говорить.
ТРИ СТИХОТВОРЕНИЯ АНДЖЕЯ МАНДАЛЯНА
ПО ДНУ РВА
А дальше мы карабкались по дну
рва, сквозь крапиву, проволоку, прутья
обломков железобетона, и
стена пред нами встала, верх стены
бутылочным стеклом грозил, но снизу
зияло в ней отверстие. — Сюда
— сказал мой проводник и пояснил
— Ворота не работают, поскольку
воскресник, празднество труда, отгулы,
проверка уровня свободной воли.
Он в воздухе ладонью начертил
горизонталь и перпендикуляр к ней.
Тут бурый кот вдруг с падалью в зубах
шмыгнул из-под стены, глаза светились
искусственным свеченьем, понесло
прокисшим пивом, серой, туалетом,
вокзалом пригородным; мой Кирилл,
легавый пёс, шерсть вздыбил, и в пролом.
Мы обошли ворота, что на них
писали — съела ржа. А жаль. Мы шли
вдоль ряда пней трухлявых, из которых
каждый был выжжен изнутри, внизу
был пруд, весь в ряске, смрад от пруда шёл.
А дальше ряд камней полуразбитых,
травой заросших. Щебень под стопой
хрустел. Лес каменный — от нас на локоть —
стоял. Мир мерился стопой и локтем,
мир создан был для ползания. Щебень
хрустел, нагнулся я: не щебень, гипс.
— Гляди! — сказал мой гид, стаканом стукнув
ближайший камень, так, что тот распался,
но сохранил свой облик, повторенный
вокруг стократно. — Как свернулось время!
Лес каменный стоял. До горизонта.
В свете, что остро бил с окрестных вышек,
бульдозеры по склону скрежетали,
меля гипс, мрамор, алебастр, цемент,
людские муляжи, как бы фрагменты
некой мозаики гигантской: торсы
не сообразны бюстам, руки — жестам,
головы — шеям. Ореолы вовсе
не сообразны ничему. — Смотри,
смотри, Андрей, ведь сапоги-то эти
все с голенищами! — воскликнул гид.
Но я и сам уже заметил, что
и голова, как в той головоломке
детской, лбом, профилем, угрюмой бровью
вокруг меня несчетно повторялась.
И я узнал ту голову. И страх
объял меня. Туловищ здесь хватило б
на всех, кого лишить успели тела
за жизнь мою. — Посланец! — охнул гид
— Да это ж сон о рыцарях, заклятых
в камни! Уже повылезали все!
Смотри, как из сапог, что тут собрали
с вокзалов, с площадей, какая встала
могила неизвестного убийцы,
творца палачеств, мастера интриг,
бастарда власти, валленрода-хвата.
Каменный строй сапог. В режущем свете
с вышек сторожевых. До горизонта.
— Так им ведь имя, — начал я.
— Тсс! — он
шепнул мне. — Им же имя — аноним,
мысль их секретна, точно их число,
форма их скрыта,
явны отпечатки
пальцев на всех этих крестах, где надпись:
«Да упокоишься. Доброжелатель».
(Перевод Владимира Британишского).
ПЛАЧ ВЕЩЕЙ
Что это за зов —
этот плач вещей, которые не хотят умирать?
Они всё ещё сопротивляются.
Не тому, чтобы исчезнуть
из этих жалких четырёх измерений,
а тому, чтобы выпасть из вечности.
(Рядом с Тобой
они чувствовали себя вечными).
Как близок мне их страх
перед бездонной пастью небытия —
этих мелочей, набросков, безделушек,
фотографий, мейсенского фарфора —
Бог знает, откуда родом,
любимых платьев,
туфель от Распини,
книг —
оставшихся после учёной дамы
в её замке из карточек с заметками,
после надменной королевы
моих воздушных замков,
после безумной девушки
с островов счастливых лет —
кто знает, каких именно.
Эти тайные сокровища памяти,
всё ещё отмеченные печатью нежности,
но уже выскобленные изнутри, лишённые смысла —
лежат без души.
Как этот дом,
как весь мир вокруг,
затаив дыхание.
И только Ты —
только Ты одна,
даже в смертельном страхе,
сохраняя им верность,
противишься хаосу —
только Ты уходишь отсюда
с душой…
Что им до этого,
если они не знают — куда?
(Перевод Анны Владиславской).
* * *
Ночь стряхнула россыпь звёзд,
В небе сонная луна.
Нас вынимает смерть из гнёзд,
Из колыбельного тепла.
Она уложит нас рядами
По именам и по годам,
Освободив от лжи и от желаний,
От клятв и вероломных драм.
Наискосок сквозь мир иной —
Хлам человечий — в звёздный сор.
Мы — осквернённые судьбой,
Но искуплённые крестом.
(Перевод Анны Владиславской).
Обложка сгенерирована нейросетью.
Источники: