Ваагн Давтян: дом, которого больше нет
Ваагн Давтян родился 15 августа 1922 года в Арабкире — городе в Западной Армении, который он почти не успел запомнить, но пронёс в сердце через всю жизнь. Ему было всего четыре года, когда семья покинула родные края, уплыв морем через Трабзон. После недолгого периода жизни в Краснодаре Давтяны перебрались в Ереван.
В начале 1930-х годов такие же переселенцы-арабкирцы начали строить на окраине Еревана свой собственный район, назвав его в честь утраченной родины. Мать Ваагна с детьми обосновалась там в 1932-м, отец — пекарь по профессии — приехал из Краснодара чуть позже. Так в сознании мальчика возникло странное двоемирие: призрачный Арабкир из прошлого и реальный Арабкир из ереванского настоящего. Эта трещина между потерянным и обретённым домом позже станет одним из главных нервов его творчества.
Путь в литературу начался рано — первые стихи тринадцатилетнего Ваагна опубликовали ещё в 1935 году. Но мирную жизнь прервала война. Сразу после школы Давтян попал на фронт, участвовал в боях, получил ранение. Только после возвращения домой он смог заняться образованием всерьёз, поступив на филфак Ереванского государственного университета, который окончил в 1948 году.
Работать он начал ещё в студентве: в 1945 году пришёл в газету «Авангард», совмещая журналистику с первыми серьёзными поэтическими опытами. В 1947-м вышел его дебютный сборник «Первая любовь», а следом, в 1950-м — «Утро мира».
Это было тяжёлое время позднего сталинизма, когда от любого литератора требовали строгого следования партийной линии. И хотя Давтян был частью этой системы, в его стихах уже тогда пробивалось что-то глубоко личное: искренний интерес к истории своего народа, негромкая любовь к природе и попытка осмыслить судьбу армянской земли без лишнего пафоса.
В 1954 году Давтян переходит в «Литературную газету», и это становится началом долгого пути в большой редакторской работе. Пройдя путь от ответственного секретаря до главного редактора, он оказался в самом центре «оттепели». Для армянской литературы это было время, когда наконец стало можно — и нужно — открыто говорить о национальном наследии, языке и истории. Давтян здесь выступал не просто как автор, а как человек, который буквально «моделировал» литературный процесс, решая, какие голоса и темы зазвучат сегодня.
В 1965 году он основал газету «Голос Родины», нацеленную на армянскую диаспору, и долгие годы занимается культурными связями с соотечественниками за рубежом.
Удивительно, как эта административная и общественная нагрузка переплеталась с его творческим поиском. Именно в шестидесятые он всё глубже уходит в историческую память: пишет «Тондракийцев» и сборник «Дым очага». При этом Давтян не стал исключительно «историческим» поэтом. Глобальные сюжеты в его стихах всегда соседствовали с чем-то очень приземленным и осязаемым — лесом, человеческим трудом, простым и понятным чувством любви. Он умел не разрывать связь между судьбой народа и жизнью обычного человека.
Отдельной и очень важной главой его жизни стали переводы. Давтян десятилетиями «прививал» армянской словесности мировую классику: от Пушкина и Есенина до Гарсиа Лорки и Роберта Бёрнса. Для него перевод не был просто технической задачей. Это был способ расширить границы родного языка, заставить армянскую речь звучать по-новому, работая с совершенно разными поэтическими ритмами и смыслами.
К началу восьмидесятых, когда Давтян возглавил журнал «Советская Армения», эпоха уже начала меняться. На пороге стояла перестройка. Символично, что в 1989 году журнал сменил название на «Возрождённую Армению» — старая система уходила в прошлое, и Давтян, как опытный редактор, прочувствовал этот тектонический сдвиг одним из первых.
В 1986 году Давтяна избирают членом-корреспондентом Академии наук Армении. Он уже признанный мэтр, но, кажется, главные слова о своей судьбе он скажет чуть позже. В 1988-м выходит его книга «Место рождения». В этом названии заключена вся суть его внутренней драмы: ты можешь получить место рождения в дар, но оно может оказаться недосягаемо далеко, существуя лишь в пространстве твоей памяти.
Когда в 1991 году Армения обрела независимость, Давтяну было уже почти семьдесят. Казалось бы, время подводить итоги, но он снова оказывается на передовой — возглавляет Союз писателей Армении в самый тяжёлый период — с 1991 по 1994 год.
Это было время тотального слома: распад Союза, война, блокада, экономический хаос. Старые культурные институты рушились, и Давтян пытался удержать литературное поле от окончательного распада. При этом он продолжал писать — остро, тонко. В 1994-м выходит его «Книга скорби и восхваления», в 1995-м — «Ветреные ночи». Буквально за несколько недель до смерти, в 1996 году, его избирают академиком Академии наук.
Ваагна Давтяна не стало 21 февраля 1996 года. Свой последний приют он нашёл в пантеоне имени Комитаса в Ереване.
Если посмотреть на его путь со стороны, поражает масштаб охваченных эпох. Он родился в Западной Армении сразу после Первой мировой, ребёнком скитался по Краснодару, рос в сталинском Ереване, прошёл фронт, застал «оттепель» и застой, наводил мосты с диаспорой и, наконец, увидел рождение новой независимой республики. Его жизнь — это и есть живая хроника армянского XX века. И во все эти времена его главным инструментом и убежищем оставалось слово. Через стихи, правки и переводы он раз за разом возвращался к тому самому «дому, которого больше нет», связывая разорванные нити поколений.
НЕСКОЛЬКО СТИХОТВОРЕНИЙ ВААГНА ДАВТЯНА
«Сердце»
Скалы, под застывшим ветром и молниями,
скалы грозные, грубые и каменные,
а среди скал — нежное озерцо,
голубой клочок, оторванный от мечты.
Пока молча думают тёмные скалы
и вспоминают чёрные ветры и тучи,
солнце играет в голубизне озера,
и вода колышется с чистой нежностью.
Мой армянский мир, моя армянская земля,
каменная и крепкая от ударов молний,
как ты сохранила в веках тьмы
своё сердце таким нежным и чистым?
«Снова проснулись прошедшие годы»
Снова проснулись прошедшие годы
и шумят, как безумный поток,
шумят, как тот светлый ручеёк,
который был другом моего детства.
И словно передо мной снова стаей
голуби срываются со скалы,
огонь проливается с синих небес,
и воздух тяжело дышит от летнего зноя.
Каменистая тропа со склонов ущелья
свешивалась до самой голубой речки,
мы бежали, и от наших криков
звенели тёмные пещеры.
Вот и река… Несколько секунд —
и она плескалась под нашими руками,
вместе с нами плыло летнее солнце
в волнах — прохладных и голубых.
Потом, насытившись прохладным дыханием воды,
мы ложились на песок берега,
а вверху небо было голубым и ясным —
подобным нашей светлой, светлой мечте…
Небо… Оно дарило нам крылья
и словно звало, уносило наверх,
и казалось, что во всём мире
есть лишь голубое и лишь солнце.
И казалось, что весь мир
соткан только из песни и игры,
соткан из обильных солнечных лучей
и голубого смеха открытого неба.
«Сотворение»
Ա
…И не стало рая на земле.
Были холодные ветры,
и была пещерная печаль.
Как незнакомый и чёрный зверь,
пришла ночь,
положила лапы на камень пещеры
и среди ветров,
и вместе с ветрами
тоскливо завыла.
И среди ветров,
и вместе с ветрами
завыли чёрные волки, несущие ветер,
и вместе с волками
завыла дикая человеческая тоска.
И в дрожи своей холодной пещеры
он вдруг захотел,
и очень сильно захотел,
чтобы капали лучи
на землю и камень,
чтобы щебет капал
с языка птиц,
а с листьев —
манна и роса…
И под ветрами, резкими и воющими,
когда он закрыл тяжёлые и тёмные веки,
капал свет
на землю и камень,
и манна
капала с деревьев,
и капала роса.
Очнувшись ото сна,
он захотел схватить этот удаляющийся свет,
но в ладонях осталась пустота.
И он пошёл вслед за видением.
И появился сон.
И наступил вечер,
и настало раннее утро,
и это был день первый.
Բ
И появился сон…
И вместе со сном
появилась и печаль одиночества,
появилась жажда жертвенности,
хотя у них ещё не было имени.
И человек увидел,
что у него в груди
что-то вдруг
начинает сходить с ума,
когда приходит она…
А она!..
Она была обычной девушкой,
даже самой красивой она не была,
и даже
немного лукавой была…
Но другими были её глаза,
другим — изгиб её спины,
и другой — её поступь.
Трепетали её упругие груди,
а округлые бёдра
несли в себе могучую мольбу материнства.
И когда со скалы на скалу
она неслась,
красивая и нагая,
неслась
красивая и лукавая,
человек, тяжело дыша, догнал её,
взял её голову в свои сильные
две ладони
и сказал:
— Ты моя…
Прозвучал звонкий смех девушки,
немного лукавый.
И потом снова
она неслась среди скал,
неслась
красивая и нагая,
неслась
красивая и лукавая…
Человек бежал и не мог её догнать,
догонял —
не догонял,
догонял,
не догонял…
Не догнал её…
И появилась любовь…
И наступил вечер,
и настало раннее утро,
и это был день второй.
Գ
И появилась любовь…
И вместе с этой любовью
в сердце зародилось нечто такое,
что очень напоминало
тлеющую рану, оставленную клыком.
И он не знал,
чего хочет,
но знал,
что того, чего хочет, в мире нет.
Но знал,
что хочет чего-то такого,
в чём грустный дождь светился бы,
было бы солнце,
и пахла бы трава…
Чего-то такого,
что имело бы вкус
его искусанных губ,
и всё же было бы красивым,
как слеза,
как конь
и как молния…
Потом он не знал,
было ли это в сердце
или на губах,
что засветилось,
задрожало
нечто незнакомое.
Что засветилось,
задрожало,
зазвенело, как водопад, —
дико,
затрепетало, как лист, —
легко,
и пролилось, как дождь, —
грустно…
И появилась песня…
И наступил вечер,
и настало раннее утро,
и это был день третий.
И появилась песня…
И песня была добра…
И когда миру
снова стало тяжёлым крыло тьмы,
именно эта добрая песня
вдруг затвердела в руке человека
и превратилась в пару
звонких камней.
И это была добрая песня,
которая ударила друг о друга
звонкие осколки этого кремня,
и во тьме вдруг вспыхнуло
само начало,
само чистое,
и прекрасное…
Пламя, как светловолосая дева,
сначала поднялось на ноги,
а когда полностью нагрелось в очаге,
сбросило со своих плеч
чёрные меха дыма
и начало танцевать обнажённым…
И красное — подобное рассвету,
и багряное — как цветок граната,
и жёлтое — как пожар осени,
без конца обезумело
само начало,
самое мятежное,
самое свободное…
И столько было синего в пламени…
И человеку показалось,
что если протянуть руку к нему,
можно сорвать
голубые фиалки,
сон и небо…
И появился огонь…
И наступил вечер,
и настало раннее утро,
и это был день четвёртый.
Դ
И появился огонь…
Но человек увидел,
что снова на земле
горечи много,
сладости — мало.
И увидел также,
что земля добра,
и только солнце целительно.
И захотел выжать
и захотел выпить
солнечный огонь
и сок земли…
И он своим солёным, горьким потом
обильно орошал виноградную лозу,
чтобы ветви были близки
к солнцу,
и корень был глубоко
в земле…
Налилась, отяжелела
сияющая гроздь.
И в грозди была
печаль земли,
и в грозди был
солнечный свет,
и в грозди было
алое безумие,
и в грозди были
горечь и яд…
И сладким было его питьё,
и велико было буйное безумие,
и пробуждение —
горьким и бездонным…
И появилось вино…
И наступил вечер,
и настало раннее утро,
и это был день пятый.
Ե
И появилось вино…
И человек-творец,
когда сотворил всё это таким образом,
с удивлением увидел,
что мир снова безбожен…
Что снова есть ветер,
печаль и рана.
И грубой рукой
он взял клочья из своей мечты,
прибавил их к свету и боли любви,
прибавил к песне,
огню,
вину
и принёс в мир беспредельный дух.
И затем сказал:
— Нужно, чтобы этому
я дал своё подобие и образ,
чтобы мой брат был сильным,
Верой,
Любовью…
И когда я позову,
пусть услышит меня и придёт…
И человек действительно
своё подобие
и свой образ дал этому духу,
окутал его светом,
поднял выше облаков,
выше даже звёзд
и назвал Богом…
И появился Бог…
И наступил вечер,
и настало раннее утро,
и это был день шестой.
Զ
И появился Бог…
Но на седьмой день на земле
не стало воскресенья,
были холодные ветры
и была пещерная печаль.
Как незнакомый и чёрный зверь,
пришла ночь,
положила лапы на камень пещеры
и среди ветров,
и вместе с ветрами
тоскливо завыла.
Человек подал голос,
позвал Бога,
но Бог, погружённый
в белое блаженство облаков,
не услышал его.
Человек молился.
Заклинал,
умолял,
но Бог не пришёл.
И в дрожи своей холодной пещеры
он снова захотел,
и очень сильно захотел,
чтобы капали лучи
на землю и камень,
чтобы щебет капал
с языка птиц,
а с листьев —
манна и роса…
И под ветрами — грубыми и воющими,
когда он закрыл тяжёлые и тёмные веки,
капал свет
на землю и камень,
и манна
капала с деревьев,
и капала роса…
Он захотел схватить
этот удаляющийся свет,
но в ладонях осталась пустота.
И он
пошёл вслед за сном…
И наступил вечер,
и настало раннее утро,
и появилась усталая вечность…
1970
Перевод Анны Владиславской
Источники: