«Мы не сводимся только к трагедии»: Надин Такворян о семейной памяти, диаспоре и графическом романе «Армавени»
Надин Такворян — армяно-американская писательница, художница и автор графических романов, выросшая в районе залива Сан-Франциско в семье армян из Стамбула. Она окончила Калифорнийский колледж искусств по специальности «Иллюстрация», сотрудничала со Scholastic, National Geographic Learning и Смитсоновским музеем американского искусства. Её работы отмечены серебряной наградой Общества иллюстраторов Запада, а короткометражный фильм Elegy получил специальный приз жюри за анимацию на фестивале SXSW. Дебютный графический роман Такворян «Армавени» удостоился рецензий четырёх ведущих книжных изданий и вошёл в программу Junior Library Guild Gold Standard.
В интервью Надин рассказывает, как семейная история, полсахайская среда и молчание старшего поколения повлияли на её понимание армянской идентичности. Мы поговорили о работе с архивами и свидетельствами очевидцев, отрицании Геноцида, культурной ассимиляции и травме диаспоры, а также о том, как рассказывать подросткам сложную историю откровенно, не сводя армянский опыт только к трагедии.
— Как бы Вы сегодня кратко определили свою профессиональную идентичность? Насколько я знаю, Вы иллюстратор, автор, художник комиксов или визуальный рассказчик.
— Да, всё это верно. Я бы назвала себя автором и иллюстратором детских книг и графических романов, включая книги для подростков. В США категорию young adult обычно относят к читателям от двенадцати лет и старше.
— И самое интересное: ваша семья — армяне из Стамбула. Что именно в Вашем происхождении сильнее всего сформировало Ваш взгляд на армянские темы?
— Думаю, внутри армянской диаспоры у каждого из нас складывается своя культура, которая зависит от того, где в итоге оказалась семья. Я бы не назвала Стамбул диаспорой, потому что армяне всегда жили там. Однако в других местах, будь то Бейрут, Иран, Египет или любая другая часть мира, армяне постепенно перенимали черты окружающей среды.
Моя семья была из Стамбула, поэтому в ней особенно сильно ощущалось османско-армянское влияние. Позже мои родители переехали в США, где родилась я. Они приехали сюда, когда им было чуть больше двадцати, поэтому, хотя я принадлежала к первому поколению семьи, родившемуся в Америке, я росла в среде, где сохранялись многие полсахайские традиции. Для меня быть армянкой означало иметь именно такую, полсахайскую идентичность.
Когда я встречаю армян из других частей диаспоры, мне очень интересно видеть, как много у нас общего и в то же время насколько мы различаемся в зависимости от происхождения наших семей. Мне кажется, важно узнавать об этих различиях и понимать, как армяне перенимали элементы культур разных стран и постепенно делали их своими. Здесь, в Америке, возникает ещё одно смешение культур: полсахайская идентичность сохраняется, но при этом приобретает некоторые американские черты.
— В какие моменты детства Вы впервые почувствовали внутреннее напряжение между армянским и американским в себе?
— Думаю, это происходило подсознательно, просто потому, что я ходила здесь в школу, где немногие были похожи на меня. У нас была своя небольшая армянская община, но я училась вместе с американскими детьми, которые происходили из самых разных семей и культур. При этом я говорила по-армянски, а больше никто из моих одноклассников армянский не знал, поэтому я понимала, что отличаюсь от других.
Мне очень хотелось быть похожей на мою лучшую подругу: она была блондинкой с голубыми глазами, а я смотрела на себя и думала, что выгляжу иначе. Это поверхностные вещи, но в детстве именно их замечаешь первыми. Имя моего отца было трудно произнести, и люди не знали, как сказать «Ваграм». Кроме того, я ходила в армянскую церковь, а другие дети не понимали, что это такое, и спрашивали меня: «Кто ты? Ты армянка? А что это значит?» Таких моментов было очень много.
— Вы выросли в районе залива Сан-Франциско, вне плотного проживания армянской общины. И я читал, что в 1999 году Вы писали в армянском журнале о мечте создать книгу о диаспоре. Когда именно эта мечта превратилась в настоящий проект?
— На это ушло очень много времени. В 1999 году я окончила колледж и уже тогда знала, что хочу попробовать создать графический роман, хотя в тот момент это оставалось лишь мечтой, к которой я надеялась когда-нибудь вернуться. После выпуска начинаешь работать, заниматься другими делами и понемногу отдаляешься от этой мысли, но она всё равно остаётся где-то внутри. Я продолжала заниматься искусством и иллюстрацией, а со временем почувствовала, что подходящий момент наконец настал.
По-настоящему серьёзно двигаться в этом направлении я начала примерно десять лет назад. Я не знала, как устроен издательский бизнес, поэтому мне пришлось самостоятельно разбираться, как найти агента, написать историю и создать графический роман. Я много исследовала, училась и искала людей, которые занимались похожей работой, чтобы перенять их опыт.
— Ваша семья управляла Haig’s Delicacies, армянской продуктовой лавкой в Сан-Франциско, работавшей с 1956 года. Как это пространство сформировало Ваше ощущение армянского в повседневной жизни?
— Айк был моим дядей. Он первым приехал из Стамбула и открыл этот магазин. Спустя годы, когда мои родители переехали сюда в 1970-е, они взяли управление магазином на себя, поэтому к моменту моего рождения магазин уже стал частью семейной жизни.
При этом я не воспринимала его именно как армянский бизнес, потому что, как показано в книге, мы продавали самые разные продукты со всего мира: из Индии, Индонезии и стран Европы. К нам, например, приходили выходцы из Нидерландов за голландскими товарами. Поэтому для меня магазин был не столько частью армянской идентичности, сколько своеобразным мировым рынком, и это очень меня вдохновляло.
— В Вашей книге важны не только события Геноцида. Вы пишете и о молчании, которое последовало за ним. Что лично для Вас больнее: насилие прошлого или молчание, которым турецкое правительство и другие пытались его прикрыть?
— Это очень хороший и важный для меня вопрос. Когда я писала книгу, мне пришлось заново прожить некоторые из этих сцен, потому что я сама создавала их, описывая и рисуя происходящее. Это было очень тяжело, хотя лично меня там не было, но в каком-то смысле я всё же пережила эти события через работу над книгой.
Сегодня особенно болезненным для меня остаётся продолжающееся отрицание Геноцида. Я понимаю, что изменить эту ситуацию будет непросто, однако к этому необходимо стремиться, потому что мой нынешний опыт во многом связан именно с постоянным отрицанием.
— И Вы пишете против культурной ассимиляции. Где сегодня она проявляется острее всего? В большой политике, в школе, в спюрке или в повседневной жизни?
— Я чувствую сильное внутреннее давление, потому что понимаю, как важно сохранять наши традиции: язык, танцы, обычай ходить всей семьёй в армянскую церковь. Если я не буду поддерживать всё это в своей семье, традиции начнут постепенно исчезать. Думаю, многие армяне диаспоры испытывают нечто подобное, особенно представители первого поколения. Я чувствую ответственность и порой не знаю, насколько хорошо с ней справляюсь, но всё равно стараюсь, потому что переживаю, что многое может быть утрачено.
— В книге отражены внутренние напряжения в армянской диаспоре, в том числе стигма вокруг полсахайской общины. Насколько для Вас было важно не идеализировать собственное сообщество?
— Я никогда не думала, что какую-либо из наших общин стоит идеализировать. Мне кажется, некоторые представители диаспоры склонны говорить, что ты обязан знать армянский язык и следовать определённым традициям. Это связано с тем, о чём мы только что говорили, — со страхом утратить свою культуру, и я считаю, что её сохранение действительно очень важно. Однако мы живём в разных странах, поэтому определённая степень ассимиляции всё равно неизбежна.
Культура, как мне кажется, — это живая материя, которая постоянно меняется, а не нечто застывшее в прошлом, что мы должны лишь сохранять в неизменном виде. Поэтому мне не нравится, когда одна община утверждает: «Вот единственный правильный способ быть армянином». Такой подход всё усложняет и может оттолкнуть других членов нашего сообщества, которым тоже есть чем поделиться.
Нам нужно быть открытыми, но при этом сохранять баланс между новым и привычным, оставаться верными своему языку и поддерживать традиции. У меня нет простого ответа, хотя мне хотелось бы, чтобы он был.
— Вы работали с архивами, семейными свидетельствами и историками, в том числе турецкими. Где для Вас проходила граница между исторической ответственностью, фактами и художественной свободой?
— Для меня было важно поговорить с исследователями. На самом деле издатель сам обратился ко мне и спросил, готова ли я к такой работе. Я согласилась, потому что считаю консультации с историками и учёными очень важными. При этом мне хотелось обратиться именно к турецким исследователям, которые признают Геноцид.
Нам удалось найти нескольких специалистов, у которых было время просмотреть ранний черновик, когда книга ещё существовала только в виде рукописи, без иллюстраций. Если что-то требовало изменений, внести их на этом этапе было гораздо проще, особенно в случае с графическим романом. Для меня было важно передать всё верно.
— А что оказалось самым неожиданным в архивных материалах? Может быть, масштаб насилия или какие-то конкретные детали?
— Самым неожиданным для меня стало то, что я нашла подлинные свидетельства очевидцев именно о событии, которое пережила моя бабушка. Я не хочу раскрывать сюжет тем, кто ещё не прочитал книгу, но с Армавени произошло нечто очень конкретное. Она рассказала эту историю моим родителям, а я узнала о ней позже, потому что в то время, когда бабушка однажды заговорила об этом, была ещё слишком маленькой.
Позже, занимаясь исследованием, я нашла упоминания того самого события, которое произошло в Марзване, в Османской империи. Эти материалы привели меня к другим источникам, а затем и к подлинным свидетельствам очевидцев, хранящимся в Национальных архивах США и Великобритании. Находка потрясла меня, потому что передо мной оказался прямой, необработанный первичный источник, рассказывающий о том, что произошло. Я совершенно не ожидала найти подобные свидетельства, поэтому они произвели на меня очень сильное впечатление.
— Как писать для подростков о Геноциде так, чтобы не упрощать тему и при этом не травмировать читателя?
— Думаю, дети и подростки способны воспринять многое, если соблюдать меру. Лучше всего быть с ними максимально честными, но обходиться без лишних и неоправданно жестоких изображений. Некоторые вещи можно оставить воображению, и это порой действует сильнее, чем подробное изображение каждой детали. Из самой истории уже понятно, что происходит, поэтому мне не нужно подробно описывать это в тексте или показывать на иллюстрации. Главное — сохранить честность и учитывать возраст читателя.
— В книге есть три слоя: исторический, современный и фантастический. Что даёт фантастический пласт, чего не может дать документальное повествование?
— Он появился, когда я стала изучать имя Армавени, которое нечасто встречается у девочек. Когда я впервые его услышала, то подумала, какое это интересное имя, а затем решила узнать его значение. Оказалось, что армавени — это ещё и название финиковой пальмы, научное название которой — Phoenix dactylifera. Когда я это увидела, у меня возникло ощущение, будто мне сделали подарок.
Феникс — очень сильный символ: он сгорает, а затем возрождается из пепла. В этом образе уже заключалось всё, что мне было нужно, поэтому я решила использовать в книге тему возрождения и нового начала. Так появился фантастический пласт. Кроме того, я просто очень люблю фэнтези, поэтому мне было особенно интересно включить его в книгу.
— В Вашей книге главная героиня Надин показана подростком, хотя в действительности Вы узнали историю своей бабушки, когда Вам было уже за тридцать. Насколько трудно было сделать такой повествовательный выбор и при этом сохранить честность перед самой собой?
— Это было серьёзное решение, потому что, хотя книга основана на моём опыте, некоторые детали пришлось изменить. Я писала её для подростков от двенадцати лет, поэтому главная героиня должна была быть примерно того же возраста. При этом действие разворачивается в 2001 году, когда мне самой было двадцать четыре или двадцать пять лет, что не подходило для подростковой истории. Я поняла, что сама история требует сделать героиню младше, и подстроила под это некоторые детали.
Именно поэтому я добавила пояснения в заключительные материалы, где рассказала, чем был обусловлен этот выбор. Сцены с моей прабабушкой потребовали серьёзной исторической работы, поскольку мне было важно убедиться в их точности, тогда как в современных эпизодах у меня было немного больше свободы. Я хорошо понимала, какие изменения вношу, и хотела открыто объяснить их читателям.
— В книге отрицание Геноцида исходит не только откуда-то издалека, например из Турции, но и от американского преподавателя. Стал ли этот момент для Вас опытом политического взросления?
— Преподаватель в книге — вымышленный персонаж, но его образ основан на моём личном опыте. Это произошло не в старшей школе, а в колледже, и всё было немного иначе: я не рисовала работу, которую преподаватель затем выбросил. Однако самого этого опыта оказалось достаточно, чтобы я поняла, что передо мной человек, который активно отрицает Геноцид и получает деньги от турецких организаций.
Я восприняла это как глубокое предательство и хотела передать это чувство в книге, чтобы читатель тоже смог его ощутить и понять, как продолжается отрицание Геноцида, в том числе через попытки влиять на высшее образование, по крайней мере в Америке. Это очень коварный процесс.
— Как Вы уже сказали, турецкие исследователи, с которыми Вы консультировались, рискуют уже тем, что просто разговаривают с Вами. Как этот опыт изменил Ваше представление о Турции — не как о государстве, а как об обществе?
— Исследователи, с которыми я встречалась, уже не живут в Турции. Стоит им открыто признать хотя бы часть произошедшего, и возвращение становится для них опасным: если они приедут обратно, то могут столкнуться с серьёзной угрозой. За пределами страны они могут свободно говорить об этом, но вернуться уже не решаются.
Теперь, когда моя книга вышла и я сама говорю об этих вещах, особенно об Институте турецких исследований, мне тоже кажется, что я не могу поехать в Турцию, потому что опасаюсь за свою безопасность. Это разбивает мне сердце, поскольку Стамбул всегда ощущался как дом, а теперь я не могу туда вернуться.
При этом в турецком обществе есть люди, которые полностью признают произошедшее, однако государство сделало подобные высказывания слишком опасными.
— Что было труднее признать самой себе: что семья слишком долго молчала или что Вы сами не сразу начали спрашивать о семейной истории, об опыте Геноцида и его последствиях?
— Поскольку в Турции говорить об этом было очень опасно, в моей семье закрепилось убеждение, что подобные темы лучше не поднимать, потому что они могут навлечь беду. Детям ничего не рассказывали из страха, что они скажут что-нибудь на улице, после чего кто-то из взрослых может исчезнуть. Это молчание сохранилось и после переезда в Америку, поэтому мои родители почти не говорили о произошедшем.
Однако, когда я росла и ходила в армянскую школу или на общинные мероприятия, я время от времени сталкивалась с упоминаниями Геноцида. Я видела страшные фотографии и спрашивала себя, неужели всё это произошло и с моей семьёй. Мне было очень страшно, и, думаю, здесь соединились две причины: родители боялись говорить, а я боялась задавать вопросы, потому что не была готова услышать ответы. Мне словно хотелось сказать: «Я не хочу знать, не рассказывайте мне».
Но в итоге такое молчание никому не помогает. Нам нужно найти в себе силы услышать эти истории, потому что, если память о них исчезнет, восстановить её уже не получится. Поэтому важно записывать свидетельства, пока они ещё не забыты.
Надин с друзьями в Стамбуле во время исследовательской поездки для работы над графическим романом «Армавени», 2022 год. Источник
— Есть ли риск, что проекты, посвящённые памяти о Геноциде, не помогают прожить травму, а, напротив, невольно сохраняют её? Как Вы сами относитесь к этой травме?
— Мне было трудно в этом разобраться. Как человек, который хочет писать и создавать иллюстрации на армянские темы, я хорошо понимаю, что мы — это не только Геноцид. У нас есть множество других историй, о которых тоже важно рассказывать, поэтому этот вопрос долго оставался для меня сложным.
Я даже обсуждала его с другим армянским автором комиксов. Он тоже создал книгу, но совсем другую — о радости, еде и культуре. Мы оба переживали похожую внутреннюю борьбу и видели, как она проявляется в других сообществах в Америке, например в афроамериканском, когда от авторов хотят слышать прежде всего истории о травме. Однако истории о радости, культуре и создании чего-то нового не менее важны. Мы должны быть свободны писать о том, о чём хотим, и не оставаться заложниками сюжетов, связанных с травмой.
Конечно, немного странно говорить об этом после того, как я сама написала такую книгу, но я чувствовала личную ответственность за эту историю. Теперь, когда работа завершена, я думаю, что могу обратиться к другим армянским сюжетам. Я не хочу, чтобы нас определяло только одно историческое событие. Геноцид был важнейшим и страшным событием, которое во многом нас сформировало, но мы не сводимся только к нему.
— Когда Вашу книгу читают армянские читатели и когда её читают неармяне, есть ли у Вас ощущение, что они держат в руках две разные книги? Что это два очень разных читательских опыта?
— Полагаю, в каком-то смысле это действительно так, потому что для разных аудиторий книга выполняет разные задачи. Одна из них связана с репрезентацией армян. В моём детстве почти не было книг с армянскими персонажами, возможно, всего одна или две, поэтому для меня эта книга стала способом сделать армян заметнее в детской и подростковой литературе.
В то же время было не менее важно, чтобы книга дошла и до неармянской аудитории, поскольку многие люди не знают, что произошло, кто такие армяне и где находится Армения. Поэтому для одних она стала образовательным инструментом, а для других — возможностью увидеть в литературе самих себя.
— Что Вы хотели бы услышать от турецкого читателя, который искренне и внимательно прочёл бы Вашу книгу, если бы такой разговор стал возможен?
— Думаю, такие люди есть. У моей мамы здесь есть турецкие друзья, которым действительно интересно познакомиться с этой книгой. Для тех, кто понимает, что это часть нашей общей истории, возможность наконец открыто говорить о произошедшем может стать облегчением, потому что больше не нужно нести тяжесть молчания.
Мне кажется, что турки, даже не до конца осознавая это, тоже страдают от замалчивания прошлого и непонимания собственных истоков. Мы жили рядом сотни лет, поэтому неизбежно возникает вопрос, почему всё должно было закончиться именно так. Возможно, теперь нам стоит попытаться помочь друг другу исцелиться.
— Какой следующий проект кажется Вам логичным: ещё одна семейная история, более широкий армянский сюжет или, может быть, фильм?
— Работать над графическим романом было очень трудно, и это заняло много времени, поэтому сейчас мне нужна пауза. Наверное, с новым графическим романом я пока подожду. Сейчас я обдумываю идею иллюстрированной книги, в которой по-прежнему будет много визуального материала, но она окажется короче и потребует немного меньше работы. Конечно, иллюстрированная книга тоже трудоёмка, но всё же не настолько, как графический роман.
Кроме того, я размышляю над другими историями, связанными с моей семьёй. У Армавени, как выяснилось, было две сестры. Одна из них появляется в книге, а другая — нет, потому что о ней никто не говорил и мы не знаем, что с ней случилось. Мне хотелось бы исследовать эту историю и попытаться понять, что с ней произошло. Возможно, я смогу обратиться к фэнтези и придумать для неё собственную судьбу, хотя пока ещё не знаю, какой будет эта история. Я люблю фэнтези, потому что с его помощью можно многое сказать о современном мире и существующих в нём системах, поэтому мне хотелось бы попробовать использовать его именно так.
Беседовал и переводил с английского Андроник Папян