«Жить без моих рукописей бессмысленно»: жизнь и труды Грачьи Ачаряна
3 марта 1936 года профессор из Еревана писал своему давнему корреспонденту в Нью-Йорк — иранисту и переводчику Михрдату Тирякяну. «Теперь у меня к вам тяжёлая просьба», — начинал он. Профессор работал над сравнительной грамматикой армянского языка, но его замысел был гораздо шире: каждое грамматическое явление он сначала рассматривал на примере языков мира, затем индоевропейских языков и, наконец, прослеживал его развитие в армянском — от грабара до современных диалектов. Из запланированных восьми тысяч страниц половина уже была написана. К тому времени он успел изучить грамматики 85 языков, среди которых были японский, китайский, суахили, чувашский и яванский.
Трудности возникли с языками коренных народов Америки. В распоряжении профессора имелась лишь грамматика атапаскского языка керрьер из Британской Колумбии. Он слышал, что в Нью-Йорке существовало общество, занимавшееся изучением американских языков, и просил Тирякяна помочь с поиском книг. Их он был готов взять на время и вернуть после прочтения. И помощь пришла. Уже 8 сентября того же года профессор сообщил, что прочёл грамматики десяти американских языков. Особенно его обрадовала эскимосская, по которой он «очень тосковал». Теперь он просил найти работы о малайско-полинезийских и океанийских языках. При этом книги необязательно было дарить: достаточно было одолжить их на время.
За грандиозным научным замыслом стояла и такая повседневная работа — поиски книг, письма знакомым и посылки через океан. Но как сын константинопольского сапожника пришёл к тому, что для объяснения армянского глагола ему понадобилась эскимосская грамматика?
Грачья Ачарян родился 8 марта 1876 года (20 марта по новому стилю) в Саматье, рабочем квартале Константинополя. Его отец, сапожник Акоп, был полуграмотным, но ценил образование и в семь лет отдал сына в местную школу. Армянский алфавит мальчик освоил ещё раньше — его научила соседская девочка, причём без учебника. Много лет спустя Ачарян говорил студентам:
«Каждый армянин должен хорошо помнить два имени: имя Месропа Маштоца и имя того учителя, который впервые научил его месроповым буквам. Тому, у кого мы выучили букву “А”, мы должны быть благодарны до конца жизни».
Затем он учился в школах Арамян и Саакян, а в 1889 году поступил в Центральное училище (Кедронакан) — одно из лучших армянских учебных заведений Константинополя. Это были годы правления Абдул-Хамида II, когда национальное воспитание в школах находилось под запретом. Несмотря на ограничения, в училище преподавали такие педагоги, как Ервант Демирчибашян и знаток древнеармянской письменности Карагашян. Позднее Ачарян вспоминал, что именно Карагашян пробудил в нём любовь к грабару. А одноклассники рассказывали, как юный Грачья находил ошибки в древнеармянской речи школьных инспекторов.
С детством Ачаряна связана и история появления его фамилии, которую он рассказывал сам. У османских армян фамилии нередко заменяли именем отца: в школе его звали Грачья Акопян, а в разговоре — просто Грачья Акоп. Когда в 1888 году фамилии стали обязательными, отец предложил взять имя деда Арутюна, а тётка — старое родовое прозвище из Родосто. Двенадцатилетнему Грачье оба варианта не понравились. Тогда он спросил, как прозвали отца, и услышал: Крчин Акоп. Значения слова мальчик не знал, но звучание ему понравилось. Попечители училища объяснили, что правильно не «крчин», а «крчик» — «хрящ». Одноклассники тут же начали дразнить его: «крчик-мрчик-трчик». Чтобы избавиться от насмешек, Грачья нашёл в древнеармянском языке более благозвучное слово с тем же значением — «ачар». От него и образовал фамилию Ачарян, которую затем принял и отец.
В детстве Ачарян ослеп на один глаз, а второй, судя по его письму 1904 года, был слабым с юности. При таком зрении он прочитал почти всю древнеармянскую литературу — около тысячи произведений, по подсчётам одного из учеников, а также множество рукописей и армянских периодических изданий. Ученики вспоминали, что людей он узнавал по голосу, а за письменным столом склонялся так низко, что глаз почти касался бумаги.
Ещё в училище, с 1890 года, Ачарян начал собирать устное народное творчество константинопольских армян: молитвы, колыбельные, загадки, скороговорки, клятвы, проклятия и сказки. Записывал и рассказы на турецком языке, сопровождая их армянским переводом. Ему помогали сестра Арменуи и брат Айк. В 1892 году он составил первый набросок грамматики стамбульского говора. К 1897 году собрание фольклора было почти готово, но во время обысков после константинопольской резни рукопись изъяли вместе с другими бумагами. Семь лет работы пропали. Ачарян начал всё заново, теперь при ещё более деятельном участии сестры.
В 1902 году вторую рукопись он отправил в Москву для публикации в «Этнографическом журнале» Ерванда Лалаяна, но она так и не вышла. Вернуть её удалось лишь в 1924–1925 годах, при личной встрече с Лалаяном в Ереване. Почти всё сохранилось. «Пропали только песни, записанные Комитасом, кроме одной», — отметил Ачарян в октябре 1940 года. Тогда же он переработал книгу для печати, однако издали её только в 2009 году — спустя 119 лет после первых записей.
Окончив училище в 1893 году, Ачарян начал преподавать армянский язык — сначала в Кадыкёе, затем в Санасарянском училище в Карине (ныне Эрзурум). Там восемнадцатилетний учитель составил каталог школьных рукописей, который позже, в 1896–1897 годах, публиковался по частям. Однако вскоре он понял, что для дальнейшего образования этого недостаточно. В 1895 году, преодолев «большие трудности и приключения», как писал его ученик Гарник Степанян, Ачарян добрался до Парижа и поступил в Сорбонну, где учился у Антуана Мейе.
Жилось ему нелегко: приходилось зарабатывать на жизнь тяжёлым физическим трудом. В воспоминаниях Ачарян рассказывал, как однажды в Париже собирали пожертвования для защитников Зейтуна. Хотя сам он едва сводил концы с концами, отдал двадцать франков, отложенных на крайний случай, и попросил не называть его имени. Тогда же он хотел присоединиться к молодым добровольцам, собиравшимся отправиться на помощь Зейтуну.
Чтобы понять, чему Ачарян учился в Париже и Страсбурге, стоит обратиться к истории сравнительного языкознания. До 1875 года многие учёные относили армянский к иранским языкам из-за большого числа слов, сходных с персидскими. Немецкий лингвист Генрих Гюбшман доказал, что армянский представляет собой самостоятельную ветвь индоевропейской языковой семьи. Он показал, что сходство слов не всегда свидетельствует об их общем происхождении: многие из них могли быть заимствованы. Умение отличать исконную лексику от заимствованной стало одной из основ сравнительно-исторического метода, которым овладевал молодой Ачарян.
В Париже Ачарян познакомился и с экспериментальной фонетикой. В лаборатории аббата Руссло он исследовал произношение армянских согласных у выходцев из разных регионов. С помощью мундштука фиксировалось движение воздуха, а специальная капсула, закреплённая на гортани, улавливала колебания голосовых связок. Прибор записывал эти движения на вращающемся цилиндре, позволяя увидеть, чем звонкие согласные отличаются от глухих. Результаты исследования Ачарян опубликовал в 1899 году. Работа привлекла внимание Гюбшмана, а позднее самого Ачаряна назовут одним из первых учёных, применивших экспериментальную фонетику к изучению диалектов.
Париж стал для него и местом изучения живой армянской речи. Здесь жил его друг Тигран Димаксян, уроженец села Карнен близ Муша, бежавший во Францию от резни. Ачарян записал с его слов сказку, которая спустя полтора десятилетия вошла в «Армянскую диалектологию».
26 июня 1897 года Ачарян выступил в Парижском лингвистическом обществе с докладом о лазском языке и в двадцать один год стал его членом. В том же году на XI Международном конгрессе востоковедов его выступление услышал Гюбшман. Одобрив доклад, немецкий учёный пригласил молодого лингвиста в Страсбург. В 1898 году Ачарян несколько месяцев посещал его лекции по армянской фонетике, подробно записывая объяснения и этимологии десятков армянских слов. Гюбшман умер в 1908 году, не успев опубликовать эти материалы. Позднее Ачарян включил их в свой корневой словарь, каждый раз указывая авторство учителя. По свидетельству Эдуарда Агаяна, собственные этимологии он также сверял сначала с Гюбшманом, а после его смерти — с Мейе.
Возвращаться в Константинополь, где продолжались репрессии султанских властей, Ачарян не захотел и отправился на Кавказ.
В 1898 году Ачарян приехал в Эчмиадзин, где до 1902 года преподавал турецкий язык в Геворкяновской семинарии. Для филолога это место было особенно ценным: здесь хранилось около четырёх тысяч рукописей. Вместе с Г. Тер-Мкртчяном он сверил с печатным текстом недавно обнаруженную единственную сохранившуюся рукопись трактата Езника Кохбаци. Результаты работы опубликовали в 1904 году. Здесь же Ачарян подружился с Комитасом. Позднее он вспоминал, как они вдвоём разыгрывали комические сцены из произведений Пароняна.
В 1899 году на раскопках в Арташате Ачарян встретил Николая Марра. Тот предложил ему переехать в Петербург, «для виду» год поучиться у него, освоить русский язык, а затем обещал женить на сестре или дочери какого-нибудь профессора и сделать знаменитым. Ачарян отказался, ответив, что предпочитает остаться бедным учителем и служить своему народу. Спустя полвека имя Марра вновь появится в его биографии.
Следующие годы прошли в постоянных переездах. Ачарян преподавал в Шуши (1902–1904), Тебризе (1904–1906), Нор-Баязете у Севана (1906–1907), затем более десяти лет прожил в Нор-Нахичевани близ Ростова-на-Дону. Позже работал в Тегеране и снова в Тебризе. Он преподавал армянский, французский и турецкий языки, историю, новую армянскую литературу и даже бухгалтерию. Несмотря на хорошие отзывы, нигде надолго не задерживался. Причину объяснял сам:
«Имея целью изучить все армянские диалекты на месте, но не имея материальных средств, я решил постоянно менять место службы».
Преподавание позволяло ему зарабатывать на жизнь и одновременно изучать местные говоры. Конечно, не каждый переезд был связан с научными интересами, но эту возможность Ачарян старался использовать.
В предисловии к «Армянской диалектологии» Ачарян подробно рассказывал о людях, помогавших ему собирать материал. Говор Асланбека он изучал вместе с другом Алексаном Налбандяном, говор Сучавы в Буковине — с помощью священника Карапета Кайнаяна, а карабахский — при участии архимандрита Хачика Дадяна и других помощников. В июле 1907 года он объехал 31 армянское село Нор-Баязетского уезда, записав в каждом образцы местной речи. Ачарян знал и о масштабных европейских исследованиях. По воспоминаниям его племянницы, фонетиста Амалии Хачатрян, которые приводит американский лингвист Берт Во, Ачарян нередко выдавал себя в деревнях за местного жителя, подражая его говору. Так собеседники охотнее переходили на привычную речь, а не старались говорить литературно.
Ачарян не был первым исследователем армянских диалектов. В своей книге 1911 года он подробно разобрал труды предшественников, начиная с работы голландца Шрёдера 1711 года. В 1866 году мхитарист Арсен Айдынян разделил армянские говоры на четыре группы, преимущественно по географическому признаку. Ачарян предложил иной подход: классифицировать их по грамматическому устройству. Он обратил внимание на способы образования настоящего и прошедшего несовершенного времени. В одних говорах использовалась форма «берум эм» с причастием на -ум, в других — «кə берем» с частицей перед глаголом, в третьих — «берел эм». Так появилась классификация из трёх ветвей: -ум, -кə и -ел. Впоследствии её уточняли и дополняли, но предложенный Ачаряном принцип сохранил своё значение.
Впервые классификация вышла на французском языке в Париже в 1909 году. Антуан Мейе высоко оценил работу ученика: «Г-н Ачарян — единственный человек в мире, который мог написать подобную книгу». В 1911 году расширенную армянскую версию с картой диалектов опубликовали в восьмом томе Эминовского этнографического сборника. Два года спустя в Тифлисе вышел «Армянский диалектный словарь», содержавший около 30 тысяч слов. За него Ачарян получил премию Лазаревского института, хотя из-за смерти директора института словарь напечатали без авторских исправлений.
При этом интерес к армянскому языку не мешал ему изучать иноязычные влияния. Ещё в 1902 году вышла его первая крупная лексикографическая работа, посвящённая турецким заимствованиям в армянских говорах Константинополя, Вана, Карабаха и Нор-Нахичевани. Позднее в «Истории армянского языка» он показал, насколько сильным было персидское влияние: из слов персидского происхождения можно было составлять целые армянские фразы.
В 1916 году, когда Ачарян жил в Нор-Нахичевани, он получил письмо от Ованеса Туманяна. В ответе от 6 ноября учёный вспомнил об одном несбывшемся замысле. После подписания соглашения об армянских реформах и отъезда генерального инспектора Хоффа в Армению он поверил, что настало время мирной работы. Ачарян собирался переехать в Ван и на собственные средства открыть там высшие курсы армянского языкознания.
«Это был бы, если можно так сказать, первый арменоведческий университет. Столь же скромным было и начало парижской Сорбонны, одним из учеников которой являюсь и я».
Однако Мейе посоветовал дождаться реформ. «Подоспела война, и всё переменилось».
Теперь Туманян предлагал организовать подобные курсы в Тифлисе. Ачарян сразу составил обширную программу: древние и современные языки — от греческого, санскрита и авестийского до персидского, турецкого и арабского, — клинописные надписи Армении, общая лингвистика, фонетика, история языкознания и армянская филология. Обучение должно было занять не менее двух лет. Курсы так и не открылись, но письмо сохранило представление Ачаряна о подготовке будущих исследователей:
«Истинный арменист обязан хотя бы в какой-то мере быть знаком со всеми перечисленными предметами».
Многие годы рядом с Ачаряном была его первая жена Арусяк. О её собственной жизни известно немного, однако сам учёный вспоминал, что на протяжении двадцати лет она помогала ему в работе. Своим красивым, «жемчужным» почерком Арусяк переписала тысячи страниц его рукописей, в том числе корневого словаря и «Истории армянского языка».
В жизнь Ачаряна не раз вмешивались исторические потрясения. Во время погромов 1890-х годов он лишился первых фольклорных записей. В 1915 году произошёл Геноцид османских армян, и тогда же в Нор-Нахичевани вышла его «История армянского вопроса в Турции». А в 1918 году Ачарян сам оказался среди беженцев, спасавшихся от насилия в Баку. По его воспоминаниям, вместе с семьёй он переправился через Каспийское море в персидский порт Энзели. Там ему вернули рукопись словаря, вывезенную вместе с другими материалами. В своих воспоминаниях он также упоминал о перевозке сирот. Двадцать лет спустя эти события отразились в его уголовном деле. В обвинительном заключении 1938 года утверждалось, что в 1918 году, «в период захвата Азербайджана англичанами», Ачаряна завербовала в Баку британская разведка.
Однако Иран стал для Ачаряна не только убежищем. В 1919 году он приехал в Новую Джульфу близ Исфахана изучать местный говор. Учитель Арам Еремян знакомил его с пожилыми жителями, сохранившими джульфинскую речь. Там же Ачарян прочитал две лекции об армянской культуре и написал предисловие к персидско-армянскому словарю священника Гарегина Киракосяна. В Тегеране и Тебризе он составлял каталоги армянских рукописей. Персидский язык, который позднее преподавал в Ереване, он, по словам ученика, освоил преимущественно в Тебризе, занимаясь с местными жителями.
Многие говоры, которые Ачарян изучал в начале XX века, впоследствии исчезли. Ещё в 1959 году Гарник Степанян отмечал, что у некоторых из них уже не осталось живых носителей, а труды учителя сохранили свидетельства об их существовании. В предисловии к английскому переводу «Армянской диалектологии» 2024 года говорится, что большинство нелитературных армянских диалектов сегодня либо исчезло, либо находится под угрозой исчезновения. Одни лишились носителей во время Геноцида, другие постепенно уступили место литературному языку.
В 1923 году правительство Советской Армении пригласило Ачаряна в недавно основанный Ереванский университет, где он остался на следующие тридцать лет. Город ему нравился. В 1934 году он приглашал Тирякяна в гости:
«Ереван теперь — музей: у нас здесь армяне всех видов, начиная с исфаханцев и до Константинополя, Родосто, Парижа, Лондона и Америки. Для работника здесь неисчерпаемый материал — языковой, археологический, исторический, этнографический».
В 1935 году Ачаряна навестил Арам Еремян, знакомый ещё по Новой Джульфе. Квартира учёного была скромной. Ачарян с особой нежностью показывал гостю рукописные тома, большинство из которых переписала его жена Арусяк. За обедом он с улыбкой называл происхождение каждого блюда: «Армянское! Персидское!». Арусяк умерла в 1925 году. По воспоминаниям ученика, Ачарян долго мучился вопросом, всё ли сделал для её спасения, по нескольку раз в день протирал оставшиеся после неё вещи и повесил над столом её портрет. Корневой словарь он открыл четверостишием, посвящённым жене.
Работа над словарём заняла почти сорок лет. Ещё учеником Кедронакана Ачарян начал составлять список армянских корней, который со временем решил превратить в этимологический словарь. Долгие годы он безуспешно искал средства на издание. Лишь в 1925 году ЦИК Советской Армении принял специальное решение о публикации труда. Университет выделил для этого оборудование своей типографии и организовал подписку. С 1926 по 1932 год вышли шесть основных томов общим объёмом 8442 страницы, а в 1935-м — дополнительный седьмой. Свой труд Ачарян передал университету без гонорара. Позднее, споря с ректором о деньгах, он заметил, что по установленной для профессоров норме бесплатной работы этого объёма хватило бы ему до столетнего возраста.
Каждая словарная статья состояла из пяти частей. Первая содержала сам корень, его значения, формы, производные слова и древнейшие письменные свидетельства. Во второй разбиралось происхождение слова и его связи с другими языками. Третья представляла историю этимологических объяснений, начиная с V века, включая гипотезы, которые Ачарян считал пока недоказанными, но не исключал, что будущие открытия подтвердят их. Четвёртая показывала употребление слова примерно в тридцати армянских говорах, а пятая — его заимствования другими языками. Последняя часть была особенно необычной для своего времени: исследователи чаще изучали, что армянский язык заимствовал у соседей, а не то, какие слова он передал им. Так каждая статья словаря, занимавшая от половины страницы до нескольких страниц, представляла собой небольшое самостоятельное исследование.
В «Истории армянского языка» Ачарян подвёл итоги работы над корневым словарём. Из 10 772 корней 909 он относил к индоевропейскому наследию, 4016 — к заимствованиям, 152 — к звукоподражаниям, 123 считал сомнительными. Происхождение ещё 5572 корней оставалось неизвестным. Часть из них он предположительно связывал с языком урартов, которых по старой традиции называл халдами.
Мейе высоко оценил словарь:
«Ни для одного языка нет столь богатого, столь совершенного этимологического словаря. Горжусь, что долгие годы имел г-на Ачаряна среди своих учеников; он один из тех, кто делает честь школе, через которую прошёл».
Венский мхитарист Нерсес Акинян, многолетний редактор «Андес амсорья», предлагал назвать книгу «Сокровищницей армянского языка». Масштаб работы поначалу казался ему непосильным для одного человека.
О том, как Ачарян работал, сохранилось немало воспоминаний учеников. Сам он любил повторять, что достаточно писать по две-три страницы в день, чтобы за год получилась тысяча, а за пятьдесят лет — пятьдесят томов. В кармане носил тетрадь со списком армянских газет и журналов по годам и номерам. Прочитанные выпуски вычёркивал красным карандашом, «навсегда сведя с ними счёты». При этом дома почти не держал книг: его личная библиотека в Ереване насчитывала менее сотни томов. Зато он составил обширную библиографию по армянскому языкознанию — около 3800 названий. Писал обычным ученическим пером, макая его в белую чернильницу, которую то и дело приходилось встряхивать. Использовал даже обрывки бумаги, склеивая их между собой. На лекции приходил минута в минуту, постукивая тростью, а материалы приносил завёрнутыми в газету.
Однажды Ачарян появился в наборном цехе, где подрабатывал его студент Гарник Степанян, и торжественно объявил:
«Я Ачарян. Звали, сударь мой? Явился ваш слуга. Таких стариков, как я, к себе могут вызвать только цари да наборщики».
Затем попросил помочь выставить семестровые оценки. Степанян удивился: зачем опытному преподавателю мнение студента? Вскоре выяснилось, что Ачарян хотел лишь уточнить, кто в каком ряду и на какой скамье сидит. Из-за слабого зрения он не различал лиц, зато прекрасно помнил студентов по местам.
Академик Грачья Ачарян (сидит справа) и его ученик/коллега лингвист Эдуард Агаян (сидит слева). Источник
Из многолетнего чтения древних текстов вырос ещё один большой труд. Поначалу Ачарян собирался составить словарь географических названий и успел описать около полутора тысяч, но затем отказался от замысла. Причину он объяснил ещё в 1917 году в письме Туманяну: «При сравнении слов двух разных языков первое, что надо заметить, — это тождество звуков, второе — тождество значения. Эти два условия необходимы, без них сравнение беспочвенно».
Например, армянское «майр» можно сопоставить с латинским «mater», поскольку совпадают и звучание, и значение. С географическими названиями сложнее: «Здесь есть только звуковое сходство, значение неизвестно, следовательно, мы лишены контроля». Опираясь на одно созвучие, можно предложить десятки ошибочных этимологий. Личные имена Ачарян считал более надёжным материалом, поскольку многие из них произошли от обычных слов.
Пять томов «Словаря армянских личных имён» выходили с 1942 по 1962 год. После разбора происхождения каждого имени Ачарян перечислял его известных носителей в хронологическом порядке: до XVI века — всех, кого удалось установить, позднее — наиболее заметных, с краткими биографическими сведениями и ссылками на источники.
В 1944 году грузинский академик Акакий Шанидзе опубликовал обстоятельный отзыв на первый том. Он высоко оценил «колоссальный труд» Ачаряна и подсчитал, что только носителей имени Григор в словаре больше семисот. Однако обнаружил и ошибки. Например, Ачарян объединил имена Григор и Григорис, хотя они различны: у Гасана Хаченского было четыре сына, двоих из которых звали именно так. Шанидзе также указал на происхождение имени Автандил, неизвестное Ачаряну. В Армению оно пришло из Грузии в XVII веке благодаря популярности поэмы Руставели «Витязь в тигровой шкуре», одного из героев которой так звали. Рецензент отметил и недостаток грузинских параллелей, способных подтвердить некоторые этимологии. При всех замечаниях его вывод был однозначным:
«Доведённый до конца, труд акад. Ачаряна приобретёт полновесное значение, и он станет настольной книгой арменистов».
В 1943 году Ачарян стал одним из первых академиков Академии наук Армянской ССР. Однако этому признанию предшествовали годы, когда ни научная известность, ни заслуги не могли защитить учёного от преследования.
В 1935 году Ачарян женился во второй раз. София была значительно моложе мужа и ещё училась. В своих воспоминаниях она признавалась, что почти ничего не знает о предшествующих двенадцати годах его жизни. Весной 1937 года супруги получили квартиру в новом доме для специалистов, где поселились также учёные Манук Абегян и Акоп Манандян. Позднее один из учеников Ачаряна назовёт эту квартиру злополучной.
О настроениях тех лет говорит один эпизод. Ачарян хотел издать «Историю армянского языка» в старой, месроповской орфографии, как и корневой словарь. Второй секретарь ЦК Левон Арисян посоветовал ему связать научный труд с современностью и написать предисловие о международном положении, в частности о войне в Испании. «Ничего, — ответил Ачарян, — и это сделаю, лишь бы книга вышла». Следующую неделю он посвятил написанию десяти-пятнадцати страниц о мировой политике.
В ночь на 29 сентября 1937 года Ачарян не спал и, по воспоминаниям Софии, просил жену бодрствовать вместе с ним. Вдруг раздался громкий стук в дверь. Двое пришедших около двух часов расспрашивали профессора о его книгах и текущей работе. Затем один из них отвёл Софию в сторону и объяснил, что из-за границы поступили письма, которые Ачарян должен срочно перевести. Его необходимо увезти на ночь, поэтому следует приготовить постель. «Я всегда переводил письма, — возразил учёный, — несите сюда, переведу здесь». Ему ответили, что письма секретные, а просьба якобы исходит лично от наркома. Взять с собой разрешили только одеяло и полотенце. В какой-то момент Ачарян едва не поддался отчаянию, но его успели удержать. Перед уходом он сказал жене: «Софик, не бойся, утром вернусь».
Однако утром он не вернулся. Квартиру опечатали, оставив доступ к кухне только домработнице Полине, которую София незадолго до этого привезла из Кисловодска. Саму Софию домой не пускали. Директор учебного заведения, где она училась, давний друг её мужа, посоветовал ей развестись с Ачаряном: сослаться на разницу в возрасте и заявить, будто она вышла замуж лишь ради возможности закончить образование. София отказалась, сказав, что такой поступок означал бы убить Грачью. Вскоре её исключили из учебного заведения. Она ночевала у родственников и каждый день часами стояла в очереди у здания НКВД. Единственным утешением для неё был ответ сотрудников на вопрос о муже: «Да, здесь».
После ареста мужа София вспомнила о его рукописях. В опечатанной квартире остались почти готовые к печати словарь личных имён, работа о Месропе Маштоце, «История армянской эмиграции», «Полная грамматика» и другие труды. Домработница Полина сначала испугалась, но всё же отдала Софии ключ от кухни и ушла, чтобы не быть свидетельницей происходящего. Перед этим по её просьбе она завесила простынёй окно со стороны балкона. Через небольшую форточку София пробралась внутрь и одну за другой перебросила рукописи на балкон. Выбраться обратно оказалось труднее: пришлось повиснуть в воздухе, пока вернувшаяся Полина не помогла ей.
Спрятав рукописи под одеждой, София отнесла их своему дяде в Нор-Бутанию. Тот тайком даже от жены завернул бумаги в ткань, положил в жестяной ящик и закопал в саду под деревом. «Да умру я за твои пальцы, Грачья, сберегу твои рукописи, как свет очей», — сказал он, поцеловав свёрток. С тех пор, поливая сад, дядя обходил это дерево стороной, опасаясь, что влага повредит рукописям. Так дерево и засохло. Часть книг и бумаг осталась в квартире, куда вскоре вселилась семья наркома Марджаняна. По воспоминаниям Софии, жена наркома сложила их в углу ванной и бережно хранила.
Тем временем шло следствие. Судя по опубликованным выдержкам из дела и воспоминаниям сокамерников, Ачаряна допрашивали трижды, сопровождая допросы побоями и оскорблениями. В обвинительном заключении от 20 ноября 1938 года по делу № 310 утверждалось, что он был завербован британской разведкой в Баку и занимал «враждебную позицию» в вопросе марксистского развития языкознания. На суде его также спросили о членстве в дашнакской организации при университете. Подписывая протокол обвинения, Ачарян приписал от руки: «Выяснится на суде».
Согласно судебному протоколу, вину он не признал и заявил, что следователь Киракозов вынудил его дать ложные показания. Тот обещал освободить профессора через пять дней, если он признает себя агентом разведки бакинского контрреволюционного правительства, а в случае отказа угрожал жестокими побоями. «Боясь физического насилия и учитывая свой почтенный возраст, я оклеветал себя», — объяснил Ачарян. Он также отрицал принадлежность к дашнакской или любой другой партии.
Однако от своих научных убеждений Ачарян не отступил. Когда речь зашла, по-видимому, о новой орфографии, предложенной Манукoм Абегяном, он ответил: «Да, я не отказываюсь, что был против, и до сих пор против, потому что она затрудняет преподавание грамматики». Оснований считать орфографические разногласия причиной ареста нет. Но единственное, с чем Ачарян согласился на суде, касалось именно языка.
Позднее Ачарян рассказал Софии о суде. По её воспоминаниям, судья спросил, почему он предпочитает английский язык. На мгновение учёному показалось, будто он снова в аудитории, и он принялся объяснять, что английская грамматика проще других, для произнесения речи достаточно трёхсот слов, а русская сложна даже для самих русских. Судья засмеялся, и Ачарян, ободрённый этим, попросил: «Если вы меня освободите, прошу показать мне мой дом, потому что я плохо вижу и не смогу его найти». «Ладно, ладно», — ответил судья. На обвинение в национализме профессор ответил:
«Я патриот, но не шовинист… Мы маленький народ. Если бы армянин не любил свой народ, армянство не смогло бы существовать».
Свидетели, профессора Аршак Тонян и Пап Калантарян, а также Тачат Хачванкян, отзывались о нём исключительно положительно. Ачарян также рассказал, что в своих показаниях посвятил две страницы объяснению значения слова «шпион». Даже на суде он оставался лингвистом.
Весной 1939 года Ачаряна приговорили к шести годам лишения свободы, трём годам поражения в правах и конфискации имущества. Срок отсчитывался с 29 сентября 1937 года. После оглашения приговора Ачарян, согласно одному из свидетельств, воскликнул: «Это и есть ваша справедливость?», опустился на стул и разрыдался.
29 сентября 1939 года, ровно через два года после ареста, Военная коллегия Верховного суда постановила пересмотреть дело. Этому предшествовали ходатайства в Москве, в том числе при содействии военного юриста, уроженца Шуши, хорошо знавшего Ачаряна. К тому времени был арестован и следователь Киракозов. В декабре 1939 года учёного освободили. Всего Ачарян провёл в заключении два года и три месяца.
София вспоминала, что 23 декабря её вызвали к прокурору и велели принести мужу чистую одежду. Она испугалась, что его отправляют в ссылку, и заплакала. После конфискации имущества одежды почти не осталось, поэтому пришлось собирать её у родственников. София пришла к двум часам дня и прождала до половины третьего ночи. Вечером к ней вышел прокурор и вежливо произнёс: «Мы очень хорошо содержали вашего мужа, теперь вы должны хорошо за ним смотреть».
Однако ожидание продолжалось. Увидев принесённый узел нетронутым в караульной, она подумала самое страшное. Наконец София нашла мужа во дворе, в машине рядом с прокурором. «Прости меня, Софик, я тебя так измучил», — сказал Ачарян. По дороге домой он прежде всего спросил о рукописях.
На следующий день его навестил Аветик Исаакян. Рассказ поэта об этой встрече записали много позже, в 1957 году, на обеде по случаю открытия памятника Ачаряну. Исаакян застал друга спящим, и тот узнал его по голосу. Учёный напомнил поэту дерево, сбросившее листву. Ачарян ждал возвращения Софии с рукописями и тревожно повторял:
«А если не принесёт? Если они пропали… тогда и я пропал. Жить без моих рукописей бессмысленно».
Когда жена наконец принесла бумаги, он опустился на пол и стал перебирать их пальцами, даже не надев увеличительных очков. «Это ванский диалект… Это “История языка”… Это “Полная грамматика”». Услышав о дереве, под которым прятали рукописи, Ачарян произнёс: «Святое дерево. Благословенна душа того, кто его посадил».
В конце декабря 1939 года Ачаряну разрешили вернуться к преподаванию. По воспоминаниям ученика, он не сказал ни слова о своём отсутствии и начал занятие так, словно продолжал вчерашнюю лекцию. Но близкие замечали перемены: шутил он теперь редко и неохотно, стал недоверчивым, избегал долгих разговоров. Врачи назначили ему особое питание, и какое-то время семья даже держала корову, несмотря на то что жила на третьем этаже. София вспоминала, что в годы сталинских репрессий муж избегал обширной переписки и сжёг немало важных писем. Поэтому его эпистолярное наследие до сих пор приходится восстанавливать по частям.
Ачарян продолжил научную работу. В 1940 году вышел первый том «Истории армянского языка», в 1951-м — второй. Свою задачу он определял так:
«Рассказать историю какого-либо языка — значит описать все изменения, которым этот язык подвергся за время своего существования, начиная с первоначального периода и до данной минуты».
Эти изменения он объяснял тремя основными причинами: внутренним развитием языка, внешними влияниями и заимствованиями, а также нововведениями отдельных писателей. Поэтому история языка в его исследовании тесно связана с историей народа, его культуры и литературы.
Главным трудом оставалась «Полная грамматика» — та самая, ради которой он когда-то просил прислать из Америки грамматику эскимосского языка. Французский лингвист Жозеф Вандриес сожалел, что до сих пор никто не смог изучить все языки мира и составить их общую сравнительную грамматику. Ачарян с гордостью отвечал: «В далёком уголке Советского Союза, в столице Армении Ереване, нашёлся человек, у которого хватило смелости и терпения выполнить эту работу».
По его подсчётам, в мире существовало около 1500 языков, из которых примерно 600 имели грамматические описания. Ачарян поставил себе цель прочитать их все. Он работал в библиотеках Еревана, а на протяжении пяти лет также изучал фонды Москвы и Ленинграда. В итоге ему удалось ознакомиться с грамматиками 562 языков. Описания остальных 38 он так и не смог найти. Масштаб работы рос постепенно: в письме 1936 года он упоминал 85 языков, в середине 1940-х — 129, а к завершению исследования их число достигло 562.
Однако научная работа по-прежнему зависела от политической обстановки. В августе 1949 года ректор Ереванского университета Гарегин Петросян уволил Ачаряна как «антимарриста». Через семь месяцев его восстановили. В записке 1950 года учёный утверждал, что в дело лично вмешался Сталин, говоривший по телефону около получаса. Однако документальных подтверждений этому нет.
При этом Ачарян сохранял чувство юмора даже в научных спорах. В 1944 году он навестил тяжело больного Манука Абегяна, автора орфографической реформы, которую сам не поддерживал. По воспоминаниям филолога Хачика Бадикяна, Ачарян пошутил, что от земных критиков Абегян скоро избавится, но на том свете его непременно схватит за ворот сам Месроп Маштоц и потребует объяснить, что тот сделал с армянскими буквами.
В 1952 году, во время болезни, Ачарян наконец занялся воспоминаниями, которые давно собирался написать. Из-за слабого зрения работать самостоятельно он уже не мог, поэтому диктовал текст дочери Кнарик, аспирантам и студентам. Пересмотреть записи ему не удалось. Воспоминания охватывают события примерно до 1920 года, поэтому о последующих десятилетиях, включая арест 1937 года, он рассказать не успел.
19 марта 1953 года Ачарян в последний раз посетил Академию наук. Коллеги расспрашивали его о здоровье и работе. Он пожаловался, что из-за задержки гонорара за четвёртый том словаря личных имён не может достроить семейный дом. Затем поинтересовался, что происходит с рукописями умерших академиков и положены ли их семьям гонорары и пенсия. На следующий день он рассказал об этом Софии, радуясь, что после его смерти она не останется без средств. Жена советовала ему лучше обратиться к врачу. «Долг мужа — до самого дня смерти думать о семье и обеспечить её существование», — ответил Ачарян.
15 апреля 1953 года он с утра был особенно весел. Перед лекцией написал шуточное письмо племяннику жены, учившемуся в Москве: «Все мы здоровы, особенно твои отец, мать и Лилик… Адрес тот же, равно как имя и фамилия».
Вернувшись из парикмахерской, по привычке спросил с порога: «Неужели вы меня не замечаете?». В тот день Ачарян достал два билета на новую постановку оперы «Алмаст» и уговорил Софию с Кнарик пойти в театр. Сам он надеялся увидеть спектакль после операции на глазу, к которой готовился по рекомендации одесского офтальмолога Владимира Филатова. В отсутствие жены и дочери ему стало плохо. Он принял валидол, попросил не говорить Софии о недомогании и лёг отдохнуть, пообещав выпить с ними чаю после спектакля.
Когда София вернулась из театра, муж спал. Он больше не проснулся. Грачья Ачарян умер 16 апреля 1953 года. Позднее София не раз спрашивала себя, не предчувствовал ли он смерть.
После смерти Ачаряна его труды продолжали выходить в свет. До 1971 года публиковались тома «Полной грамматики». Сам автор сначала разделил её на шесть частей, а позднее, готовя к печати, — на одиннадцать томов, поэтому их окончательное число в библиографиях различается. В 2005 году Ереванский университет издал дополнительные, прежде не опубликованные материалы под редакцией Хачика Бадикяна и Сергея Галстяна. В 1962 году вышел пятый том «Словаря армянских личных имён», в 1964-м — первый том «Армянских письмён», а в 1967-м — надиктованные перед смертью воспоминания. В 1971–1979 годах корневой словарь переиздали в четырёх томах. В 2002 году была опубликована «История армянской эмиграции» — одна из рукописей, которые София когда-то спасла из опечатанной квартиры. Она также пыталась открыть дом-музей мужа, но получила отказ. Вместо этого ей предложили передать здание государству и устроить там детский сад имени Ачаряна.
Научное наследие Ачаряна продолжают изучать и пересматривать. Иранисты используют его словарь как важный источник по иранским заимствованиям в армянском языке, хотя отдельные этимологии вызывают споры. Комментаторы английского перевода «Армянской диалектологии» отмечают ограничения фонетических представлений начала XX века. Ещё в предисловии к «Армянской диалектологии» 1911 года Ачарян писал:
«Признаёмся, что многого недостаёт и это нужно восполнить, многие места сомнительны и требуют проверки, многие ошибки предстоит исправить. Наша книга показывает прежде всего, какие части нуждаются в дальнейшем изучении и куда должно обратиться внимание этнографов».
Завершив огромную работу, он не считал её окончательной. И потому оставил будущим исследователям не только собранные материалы и научные объяснения, но и возможность продолжать начатое им дело.
Источники:
Ավագյան Լ. Աճառյանի անտիպ նամակներն ու «վայրենի» լեզուների քերականությունը [Авагян Л. Неопубликованные письма Ачаряна и грамматика «диких» языков] // Mediamax. 2022. 10 декабря. URL (дата обращения: 08.10.2026).
Աճառյան Հ. Հրաչյա Աճառյանի նամակը Հովհաննես Թումանյանին [Ачарян Р. Письмо Ованесу Туманяну от 6 ноября 1916 г., Новая Нахичевань] // Տարընթերցում. 2017. 20 марта. URL (дата обращения: 08.10.2026).
Ստեփանյան Գ. Խ. Հրաչյա Աճառյան (1876–1953) [Степанян Г. Х. Рачия Ачарян (1876–1953)] // Պատմա-բանասիրական հանդես [Историко-филологический журнал]. 1959. № 2–3. Էջ 190–203. URL (дата обращения: 08.10.2026).
Աղայան Է. Բ. Հրաչյա Աճառյան (Ծննդյան 100-ամյակի առթիվ) [Агаян Э. Б. Рачия Ачарян (к 100-летию со дня рождения)] // Պատմա-բանասիրական հանդես [Историко-филологический журнал]. 1976. № 1. Էջ 43–60. URL (дата обращения: 08.10.2026).
Բալոյան Հ. Ականավոր հայագետը (Հրաչյա Աճառյանի ծննդյան 140-ամյակի առթիվ) [Балоян Р. Выдающийся арменовед (к 140-летию со дня рождения Рачии Ачаряна)] // Պատմա-բանասիրական հանդես [Историко-филологический журнал]. 2016. № 2. Էջ 32–47. URL (дата обращения: 08.10.2026).
Russell J. R. Ačaṙean, Hračʾeay Yakobi // Encyclopaedia Iranica. 1983. Vol. I, fasc. 4. P. 412–413. Электронная редакция: 25.05.2018. URL (дата обращения: 08.10.2026).
Schmitt R., Bailey H. W. Armenia and Iran IV: Iranian Influences in Armenian Language // Encyclopaedia Iranica. 1986. Vol. II, fasc. 4–5. P. 445–465. Электронная редакция: 15.02.2013. URL (дата обращения: 08.10.2026).
Hrant Dink Vakfı Kütüphanesi'nden: Hraçya Acaryan [Из библиотеки Фонда Гранта Динка: Рачия Ачарян] // Hrant Dink Vakfı. [Б. г.]. URL (дата обращения: 08.10.2026).
Սարգսյան Ա. Հրաչյա Աճառյանը եւ ժողովրդական երգիծապատում-զվարճախոսությունները [Саргсян А. Рачия Ачарян и народные юмористические рассказы и шутки] // Էջմիածին [Эчмиадзин]. 2017. № Է (7). Էջ 96–110. URL (дата обращения: 08.10.2026).
Հրաչյա Աճառյան․ լեզվի գաղտնիքները բացահայտած մեծ հայագետը [Рачия Ачарян: великий арменовед, раскрывший тайны языка] // Երևանի պետական համալսարան [Ереванский государственный университет]. 2026. 27 марта. URL (дата обращения: 08.10.2026).
Ավագյան Լ. Անհայտ փաստեր Հրաչյա Աճառյանի մասին [Авагян Л. Неизвестные факты о Рачии Ачаряне] // Mediamax. 2017. 30 апреля. URL (дата обращения: 08.10.2026).
Шрамко С. «Товарищ Арутинов, работают у вас в республике такие люди — Ачарян и Капанцян?» [фрагменты исследования «Всяк сущий в ней язык»] // Центр поддержки русско-армянских стратегических и общественных инициатив. 2013. 4 октября. URL (дата обращения: 08.10.2026).
Шанидзе А. Р. Ачарян. Словарь армянских личных имен (на армянском языке). Т. I. Ереван, 1942. XXIV + 634 с. [рецензия] // Известия Академии наук Армянской ССР. Общественные науки. 1944. № 5. С. 73–76. URL (дата обращения: 08.10.2026).
Աճառեան Հր. Թուրքերէնի ազդեցութիւնը հայերէնի վրայ եւ թուրքերէնէ փոխառեալ բառերը Պօլսի հայ ժողովրդական լեզուին մէջ համեմատութեամբ Վանի, Ղարաբաղի եւ Նոր-Նախիջեւանի բարբառներուն [Ачарян Р. Влияние турецкого языка на армянский и турецкие заимствования в народном армянском языке Константинополя в сравнении с диалектами Вана, Карабаха и Новой Нахичевани] // Էմինեան ազգագրական ժողովածու [Эминский этнографический сборник]. Մոսկուա–Վաղարշապատ : Լազարեան ճեմարանի արեւելեան լեզուաց հրատ., 1902. Հատ. Գ. 378 էջ. Электронная копия: Internet Archive. URL (дата обращения: 08.10.2026).
Dolatian H. Adjarian’s Armenian Dialectology (1911): Translation and Commentary. Berlin : Language Science Press, 2024. (Languages of the Caucasus ; vol. 4). ISBN 978-3-96110-489-5. DOI: 10.5281/zenodo.14008766. URL (дата обращения: 08.10.2026).
Աճառյան Ս. Իմ հուշերը Աճառյանի մասին [Ачарян С. Мои воспоминания об Ачаряне]. Երևան : Ասողիկ, 2018. 286 էջ. ISBN 978-9939-50-399-8. Электронная копия: ՀՀ ԳԱԱ Հ. Աճառյանի անվան լեզվի ինստիտուտ [Институт языка имени Р. Ачаряна НАН РА]. URL (дата обращения: 08.10.2026).
Աճառյան Հ. Կյանքիս հուշերից [Ачарян Р. Из воспоминаний моей жизни] / խմբ. Է. Բ. Աղայան. Երևան : Միտք, 1967. 458 էջ. Электронная копия: Internet Archive. URL (дата обращения: 08.10.2026).