«Мы становимся голосами надежды»: Ани Ованнисян о «Скрытой карте», памяти и поиске правды
Ани Ованнисян — американская журналистка и режиссёр армянского происхождения, автор документального фильма «Скрытая карта». В своих работах она сохраняет память о Геноциде армян, рассказывает об уцелевшем наследии исторической Армении и возвращает голос людям, чьи семейные истории десятилетиями оставались скрытыми.
Армянский музей Москвы эксклюзивно показывал «Скрытую карту», подготовив перевод фильма на русский язык. После показа мы также провели встречу с Ани в формате вопросов и ответов, во время которой зрители смогли поговорить с режиссёром о съёмках, памяти и поиске исторической правды.
Теперь мы публикуем большое интервью с Ани — о создании «Скрытой карты», встречах с жителями современной Турции, ответственности документалиста и наследии её родителей. Это разговор о том, как сохранить связь со своими корнями, противостоять стиранию памяти и продолжать говорить правду.
— Первый вопрос касается Вашего пути от работы над программами на коммерческом телевидении к документальному кино. Вы воспринимали этот переход как разрыв с телевидением или как естественное продолжение карьеры?
— Думаю, этому просто суждено было случиться. Работа тележурналиста, продюсера и режиссёра неигровых программ на ведущем американском телевидении приносила мне огромное удовлетворение. Я сотрудничала со многими телесетями и кабельными каналами, среди которых ABC, NBC, CBS, FOX, Travel Channel, Learning Channel и другие. В основном я готовила сюжеты о медицине и человеческих судьбах. Благодаря этой работе я много путешествовала, знакомилась с разными людьми, местами и культурами, а затем рассказывала о них зрителям. Я ездила даже в Сибирь, Москву и Литву, чтобы делать репортажи о необычных медицинских случаях.
Все эти годы моя профессия оставалась тесно связана с моей армянской идентичностью. Мы с тремя братьями выросли в семье, где родители жили историей и культурой армянского народа, а наши дедушки и бабушки пережили Геноцид армян. Отец, Ричард Ованнисян, был историком армянского народа. Большую часть своей девяностолетней жизни он преподавал в Калифорнийском университете в Лос-Анджелесе и других учебных заведениях. Всё это было частью нас самих. Когда я стала путешествовать вместе с отцом, эти поездки укрепили мою связь с армянами по всему миру.
Двенадцать лет я работала корреспондентом и ведущей на армянском телевидении: сначала на TeleNairi, а затем на Horizon. Возможно, это были первые некоммерческие телепрограммы, знакомившие зрителей с армянскими новостями сразу на двух языках: армянском и английском. Наша задача состояла в том, чтобы рассказывать о жизни армян в Армении и во всей диаспоре. Каждую неделю, закончив основную работу, я собирала новости, писала тексты и записывала выпуск, иногда уже за полночь, чтобы в субботу днём программа могла выйти на Horizon. Я также вела репортажи с места событий и ездила в Армению готовить материалы. На протяжении всей карьеры я занималась проектами на армянскую тему как волонтёр.
Поэтому переход к документальному кино казался мне естественным. Однако главным поворотным моментом стала наша первая совместная с отцом поездка в историческую Армению. Мы присоединились к группе путешественников и паломников, которые хотели отыскать дома своих предков и земли, путь к которым долгое время был для нас закрыт.
— В каком году это было?
— В 2012-м. Я была глубоко укоренена в американской жизни, но никогда не разделяла эти две стороны своего мира. Я понимала, что армянская история принадлежит не только армянам, но и всему человечеству.
Я училась в школах, не связанных с армянской общиной, и там люди часто даже не знали, кто такие армяне. Меня спрашивали: «Ты кто по национальности?». Когда я отвечала: «Я армянка», они переспрашивали: «Иранка? Индианка?». Они не могли даже произнести слово «армянка». И всё же я росла с глубоким ощущением себя армянкой и пониманием того, через что прошли наши бабушки, дедушки и другие предки: они понесли немыслимые потери и навсегда оказались изгнанными с родины.
Я каждый день видела, как отец противостоял отрицанию Геноцида, посвятив себя тому, чтобы доносить до студентов и всего мира правду об армянской истории. Мама с такой же глубокой убеждённостью отстаивала справедливость и равенство, стремилась исправить историческую несправедливость и сохранить память о страданиях своих родителей. Всё это жило во мне, поэтому я знала, что однажды расскажу нашу историю широкой аудитории. Я понимала, какой силой обладают телевидение и кино и как они способны достучаться до людей, хотя ещё не представляла, как и когда это сделаю.
Группой руководил Армен Ароян. В 1980-е годы он стал одним из первых, кто вернулся на эти земли, расположенные на территории современной Турции, преимущественно в её восточной части, и решился посетить места, долгое время остававшиеся для нас недоступными. Отыскав места, где жили его бабушки и дедушки, Армен постепенно начал брать с собой других людей. Начиная с 1980-х и вплоть до 2010-х годов он побывал в исторической Армении около ста раз.
Отец обладал необыкновенными знаниями о том, что произошло в каждом из этих мест, кто там жил и что было утрачено, а Армен умел находить их и ориентироваться на местности. Вместе они возглавили группу примерно из двадцати человек. Поездку организовала NAASR — Национальная ассоциация армянских исследований, которая на протяжении нескольких поколений делает армяноведение и историю армянского народа живыми и доступными для учёных, студентов и широкой аудитории.
К тому времени отец уже бывал там без меня. Его много раз приглашали посетить историческую Армению — Харберд, Ван, Муш, Эрзурум и другие места, но долгое время сама мысль об этой поездке была для него слишком болезненной, поскольку он знал, что там произошло. В конце концов отец отправился туда вместе с Мюге Гёчек, турецкой исследовательницей, которая признаёт Геноцид армян, пишет о нём и преподаёт его историю. Позднее он побывал там ещё несколько раз, а в одну из таких поездок взял меня с собой.
Когда мы приехали, всё, о чём я слышала всю жизнь, ожило. Названия Базмашен, Дзитох, Зейтун и сотен других мест и областей перестали быть для меня абстракцией. Я увидела камни, осквернённые и повреждённые кресты, но всё ещё стоявшие монастыри. Я читала армянские надписи и встречала людей, которые рассказывали разные истории: одни были правдой, другие — ложью.
Я повсюду носила с собой камеру, снимала всё, а увиденное глубоко отзывалось во мне. Что бы ни признавал мир, что бы ни говорило или замалчивало турецкое общество, правда находилась прямо перед нами, и от неё невозможно было отвернуться. Она была здесь и требовала, чтобы после десятилетий забвения и молчания её наконец открыли и показали миру: «Հոս ենք» — «Мы здесь, и вот она, правда». Одни люди хранили и передавали рассказы об армянах, когда-то живших в этих местах, и понимали, какое значение имеют хачкары и монастыри. Другие отрицали само это прошлое.
Однако решающий перелом произошёл после знакомства с шотландцем Стивеном Симом, который более тридцати лет документировал сохранившиеся следы армянского прошлого. Хотя сам он не армянин, ему удавалось с общечеловеческой позиции объяснить значение этих руин, их место в истории человеческой цивилизации и то, что означают их разрушение и многолетнее запустение.
Его взгляд шотландца на эту историю дополнял мой — взгляд внучки людей, переживших Геноцид армян. Эта встреча превратила меня из человека, рассказывавшего множество отдельных историй, в автора, готового обратиться к нашей общей истории языком документального кино, с которым я прежде никогда не работала.
— Насколько я понимаю, Ваш напарник Стивен начинал раздражаться, когда Вы снова и снова спрашивали людей, что произошло с армянами. Он говорил: «Мы и так это знаем», но Вы продолжали задавать вопросы. Это был осознанный метод или Вы действовали инстинктивно? Что именно Вы пытались понять?
— Я действовала инстинктивно, хотя, возможно, в этом заключался и определённый метод. Мне хотелось понять, что им известно, и услышать, как они сами произнесут правду. Я находилась на земле, где предки этих людей либо участвовали в уничтожении целого народа — моего народа, — либо были свидетелями произошедшего. Кто-то, возможно, оказался таким свидетелем поневоле. Эта правда должна была где-то сохраниться, в том числе в тех, кто живёт там сегодня.
Слева направо: парламентарий Тим Лоутон, шотландский исследователь Стивен Сим, председатель Армянского национального комитета Великобритании Аннет МоскОфян, режиссёр Ани Ованнисян, посол Армении в Великобритании Варужан Нерсесян, Нарине Малхасян и профессор Ричард Ованнисян. Источник
Но прежде всего мне хотелось установить человеческий контакт с теми, кто сегодня живёт на земле, где армяне тысячелетиями жили и создавали свои общины.
Стивен не очень любит разговаривать с людьми, поскольку считает, что всё необходимое знание, включая сами истории и правду, уже заключено в земле, реликвиях и руинах. Он глубоко понимает значение материальных памятников и искренне заботится об их сохранении, тогда как я склонна воспринимать их скорее символически. Кроме того, Стивен старается оставаться как можно незаметнее и молча документировать правду. Я же в некотором смысле стремлюсь вернуть себе и своим предкам место и голос на этой земле.
— Кажется, что в фильме есть два главных центра внимания: памятники и люди. Где, по-Вашему, прежде всего заключена историческая истина: в камне, в ландшафте или в устной памяти? Какой из этих источников Вы считаете первичным?
— Не думаю, что существует единственный первичный источник истины, поскольку каждый из них необходим. Устная традиция умирает, если её не передавать дальше, поэтому устные свидетельства имеют решающее значение. Без них у нас остаются камни, способные рассказать свою историю, но как нам, людям, понять её и почувствовать связь с ней? Как узнать, что произошло в Сурб Аракелоц, где был создан армянский алфавит — айбубен, как люди жили, творили и умирали? Разумеется, письменное слово не менее важно и неотделимо от устных свидетельств. Историческая истина заключена не только в прошлом, но и в настоящем: в устном и письменном слове, а также в материальных свидетельствах.
Нам необходимы контекст, сведения и человеческие свидетельства, иначе историю, которую хранят эти сооружения, можно исказить. Именно это сегодня происходит в Арцахе, где зданиям придают иной смысл и переписывают даже историю самой земли.
Камни и земля сами по себе служат свидетельствами. Кроме того, они пробуждают чувство, которое невозможно передать одними словами и сведениями. Мне хотелось бы, чтобы больше людей получили возможность напрямую соприкоснуться с истоками нашей истории и идентичности, прикоснуться к земле, из которой мы вышли.
— А что можно сказать о людях и их чувствах? Вы встречали турок и курдов, которые открыто называли случившееся Геноцидом, несмотря на реальную угрозу юридического преследования. Насколько эти встречи изменили Ваше первоначальное представление о культуре отрицания в современной Турции?
— В этих встречах было много человеческого. Они давали надежду и нередко удивляли. Не скажу, что они смягчили моё отношение, ведь я всегда стремилась видеть в людях хорошее. И всё же с детства я знала, что турки сделали с армянами. Об этом свидетельствовали судьбы моих дедушек и бабушек, а также устные рассказы людей, переживших Геноцид, которые собирал мой отец, поскольку сами они не всегда могли рассказать обо всём нам напрямую. Отец преподавал мне эту историю и в университете, и дома. Я глубоко впитала её как его ученица и дочь, но также и как дочь своей матери. Я могу забыть отдельные подробности конкретных историй, но никогда не забывала главного: что произошло на самом деле, насколько бесчеловечным и несправедливым это было и сколь велики оказались потери. Поэтому я приехала в Турцию с огромной горечью.
Когда я впервые приехала в Турцию, в аэропорту со мной попытался флиртовать турок, и моей первой реакцией было: «Да пошёл ты к чёрту». Я почувствовала отвращение. Сначала мы остановились в Стамбуле, потому что через него лежал наш путь на восток. Помню, как при заходе самолёта на посадку увидела развевающиеся турецкие флаги, и меня вновь охватило то же болезненное чувство. Мы провели в Стамбуле всего день. Я несла в себе бремя утраченной родины и погибшего народа, но вскоре поняла, что эти люди даже не знают о моём существовании. Я почувствовала себя невидимой. Моя жизнь была отмечена утратой, несправедливостью, отрицанием и борьбой за сохранение достоинства моего народа, однако для них всего этого словно не существовало. Они вели обычную жизнь обитателей космополитичного города: ходили по магазинам и занимались своими делами среди множества туристов и местных жителей.
Но затем мы сели в микроавтобус и направились на восток, в историческую Армению. Мы пересекли всю страну до самого Карса, проезжая сотни городов и деревень, хранящих ключи к прошлому, и тогда всё изменилось.
Мы посещали прекрасные армянские церкви, превращённые в мечети, амбары или центры боевых искусств. Это вызывало ярость и причиняло боль. И всё же они служили доказательством того, что мы здесь были и в каком-то смысле остаёмся до сих пор.
Затем я стала встречаться с людьми. Заглядывая им в глаза, я спрашивала себя: «Кто вы?». В некоторых я видела ненависть, которая поглотила их дедушек и бабушек и погубила наших. Но другие рассказывали совсем иные истории. Некоторые очень смело говорили о Геноциде армян и употребляли турецкое слово soykırım. Кто-то делился тяжёлыми семейными воспоминаниями. Один мужчина сказал мне: «Мой дед убил двенадцать армян, и бабушка предупредила его, что уйдёт, если он убьёт ещё хотя бы одного». Всю жизнь этот человек пытался искупить грехи своих предков. Подобные встречи неизбежно меняют твой взгляд на мир.
Конечно, я знала, что далеко не каждый турок был воплощением зла, ведь мою бабушку спас именно турок. Однако с этой историей связано столько боли, что мне трудно о ней говорить. Когда встречаешь людей, которые признают и осуждают прошлое, наследниками которого стали, разделяют связанную с ним боль и обнаруживают армянские корни в собственных семьях, начинаешь чувствовать некоторое родство с ними.
Гнев, который я испытала по отношению к мужчине в аэропорту, не исчез полностью. Не прошёл и мой гнев на тех, кто отрицает Геноцид или обвиняет в случившемся самих армян. Это чувство сохраняется, потому что сохраняется само отрицание. В то же время во мне стало больше сострадания и укрепилось понимание того, что люди могут стать нашей надеждой и связующим звеном.
Я не думаю, что мы должны отвергать людей лишь потому, что они живут в Турции, родились мусульманами или унаследовали историю, которую не выбирали. Нам следует принимать тех, кто ищет правду, поскольку они также остаются нашей живой связью с этой землёй. Встречи с ними научили меня большему пониманию, но не заставили идти на компромисс с правдой.
Помню, как, войдя в одну из церквей, я не выдержала. Я вышла на улицу, рыдая, и никак не могла остановиться. Там я увидела молодого человека, с которым мы познакомились ранее в тот день, и рассказала ему о своей боли. Он ответил: «Мне тоже больно. Мне очень жаль, потому что я чувствую ту же боль и утрату». Тогда же он рассказал, что его бабушка была армянкой, её звали Хаче, то есть «крест», а затем её обратили в ислам. Я увидела в его глазах скорбь и тоску.
Главным было наше взаимное понимание. Я родилась в Калифорнии, а он — в Муше, но в некотором смысле мы происходили из одного места. Ощущение общей принадлежности и общей утраты было необыкновенно глубоким. Он и сегодня пишет мне: «Я скучаю по тебе. Когда ты приедешь?».
— Я хотел спросить об этической стороне Вашей работы. С какой самой серьёзной дилеммой Вы столкнулись во время съёмок, особенно когда речь шла о защите людей, которые Вам доверились? Что Вы сознательно решили не включать в фильм и почему?
— Я не включила в фильм огромное количество материала, который мог бы сделать его ещё сильнее и убедительнее. Я отказалась от него, поскольку всегда помнила: в конце концов я вернусь домой, а люди, с которыми я разговаривала, останутся там и могут столкнуться с последствиями за сказанное мне.
В Уголовном кодексе Турции есть статья 301, по которой человека могут привлечь к ответственности за оскорбление турецкой нации. Основанием для подобных дел становились высказывания о Геноциде армян, поэтому люди могут дорого заплатить за несогласие с официальной политикой отрицания.
Где бы я ни оказывалась, я открыто говорила, что я армянка, хотя меня предупреждали о необходимости соблюдать осторожность, особенно в таких местах, как Эрзурум, где были особенно сильны турецкие националистические настроения. Даже отец говорил мне: «ԱՆի, հանդարտ», то есть: «Ани, успокойся». Когда мы приближались к деревне моего дедушки, он предупредил, что поблизости находится военный пост, и попросил меня быть осторожнее.
Во многих разговорах нам помогала турецкая переводчица, согласившаяся работать с нами лишь при условии полной анонимности. Её отец занимал государственную должность, и она боялась возможных последствий, если станет известно, чем она занимается. С детства она слышала рассказы бабушки о том, что произошло с армянами: о караванах депортированных, умиравших детях и одежде, которую снимали с погибших. Бабушка передала эти свидетельства своей семье, а внучка приняла их как часть собственной совести.
Она чувствовала, что самостоятельный поиск правды должен стать одним из главных дел её жизни. Поэтому она путешествовала по Турции, где познакомилась со Стивеном Симом. Позднее он порекомендовал её мне в качестве переводчицы. Во время интервью она в общих чертах передавала мне слова собеседников, и, опираясь на это ограниченное понимание, я выстраивала документальный фильм. Работа заняла много лет, поскольку я всё делаю медленно, но продлилась бы ещё дольше, если бы я включила весь материал, которым располагала.
Одна женщина на Ахтамаре сказала мне, что знает: произошедшее с армянами было Геноцидом. Однако ей не позволяли преподавать правдивую историю, а попытка сделать это могла стоить ей работы или привести к уголовному преследованию. Она нашла в себе смелость сказать об этом перед камерой, но я не использовала запись, поскольку не могла знать, какими последствиями это обернётся для неё.
Пайцар и Саркис — последние полнокровные армяне Диярбакыра. Источник
Похожая встреча произошла у меня с молодым человеком, работавшим в гостинице в Диярбакыре — историческом Тигранакерте. В гостинице я сказала этому молодому человеку, что я армянка, и он ответил, что его прабабушка тоже была армянкой. Эта тема причиняла ему сильную боль. Он сказал, что знает об ужасных событиях прошлого, но попросил нас выключить камеру, поскольку ему было тяжело говорить о них. Люди там часто оказываются зажаты между тем, что знают, что чувствуют и что им позволено произносить вслух.
Многие делились глубоким раскаянием и чувством утраты, личными или унаследованными воспоминаниями.
Один из недавних примеров связан с фильмом «Рассвет Авроры» об Авроре Мардиканян, пережившей Геноцид. Курдского режиссёра Рожхилата Аксоя привлекли к ответственности после того, как он организовал показ фильма в Диярбакыре, хотя позднее его оправдали. Такие случаи показывают, почему этические вопросы имели для меня столь серьёзное значение. Я руководствовалась простым принципом: люди не должны подвергаться наказанию за то, что доверились мне и рассказали правду.
— Премьера фильма на канале NBCLX состоялась в те же выходные, когда Соединённые Штаты официально признали Геноцид армян. Было ли это совпадение намеренным и как оно повлияло на восприятие фильма? Что больше всего удивило Вас в откликах разных аудиторий?
— Я понятия не имела, что это произойдёт. Каждый год мы задавались вопросом, признает ли президент наконец случившееся и произнесёт ли слово «Геноцид», но обычно этого не происходило. В те апрельские выходные 2021 года фильм несколько раз показали на канале NBCLX по всей стране.
Я с трудом могла поверить, что этот небольшой фильм, снятый без поддержки продюсерской компании и крупного бюджета, увидела аудитория всей страны. В прежних проектах со мной работали команды монтажёров, операторов, композиторов, специалистов по оформлению прав и продюсеров. Этот же фильм создавался совсем иначе — независимо и практически своими силами. Важную роль в подготовке и съёмках сыграли мои друзья — журналист Питер Мусурлян и доктор Шэрон Чекиджян. Мы вместе со Стивеном отправились в основную поездку, хотя позднее я ещё раз вернулась в Восточную Турцию.
Стив, Питер и Ани у руин старого армянского кладбища в Карсе. Источник
Завершение фильма дома заняло у меня несколько лет. Благодаря своей решимости я научилась монтировать, подбирать музыку, получать юридические разрешения и выполнять множество других задач, которыми прежде никогда не занималась. Весь этот процесс открыл для меня совершенно новую область кинематографа. Меня поддерживали родные и друзья, голоса моих дедушек, бабушек и всех наших предков — благодаря им я продолжала работу и смогла довести её до конца.
Увидеть документальный фильм в общенациональном эфире было исполнением мечты, а одновременное признание Геноцида армян президентом сделало это событие ещё более волнующим. Однако в конечном счёте это признание значило меньше, чем я надеялась, поскольку после него почти ничего не изменилось.
Отклик на фильм и тогда, и в последующие годы был необыкновенным. Мне писали армяне и представители других народов, в том числе турки, курды, немцы, евреи, русские, мексиканцы и люди самого разного происхождения. Студенты и даже маленькие дети писали мне о том, как важно никогда не отказываться от своих корней и идентичности. Для многих зрителей фильм стал историей об осознании себя, поиске своих истоков и восстановлении связи с местами и людьми, от которых берёт начало их собственная история.
В прошлом году, 24 апреля 2025 года, фильм также показали по всей Армении. Это имело для меня огромное значение: люди на той части нашей родины, которая у нас осталась, смогли увидеть, что по другую сторону границы продолжает жить ещё одна часть нашей истории и идентичности, которую нельзя забывать. Я не уверена, что подобный показ мог бы состояться сегодня. Армянское правительство, судя по всему, всё менее охотно говорит о Геноциде и, на мой взгляд, тем самым препятствует установлению правды и справедливости.
Постер фильма. Источник
Фильм также показывали на Кипре. Я приехала туда на кинопоказ, организованный представителем армянской общины в парламенте Кипра Варткесом Махдесяном. Позднее он исполнил своё обещание: фильм перевели на греческий язык и показали по телевидению. 24 апреля 2026 года «Скрытая карта» вышла в общенациональный эфир на Кипре. Кажется, фильм обрёл собственную жизнь и миссию: он продолжает путешествовать по миру, находя зрителей в самых разных странах. Я глубоко тронута этим и бесконечно благодарна.
— Был ли момент, когда работа над проектом стала требовать от Вас слишком больших душевных сил и Вы задумались о том, чтобы остановиться?
— Нет. Думаю, эмоциональность — неотъемлемая часть моей натуры. Работа над проектом действительно отняла немало времени у других сторон моей жизни, и значительную часть этого времени я провела здесь, в кабинете, за монтажом.
Моя мать часто сидела рядом со мной и смотрела, как я работаю. Её собственная история заслуживает того, чтобы быть рассказанной. Её родители пережили Геноцид, а сама она родилась на Украине во время сталинских репрессий, когда её отца заключили в тюрьму и подвергли пыткам. Её семья пересекла семь или восемь стран в товарных вагонах и жила в немецких трудовых лагерях при Гитлере, прежде чем добралась до армянского лагеря для перемещённых лиц «Функерказерне» в Штутгарте. Там они помогли создать маленькую Армению.
Позднее семья переехала в Соединённые Штаты и работала на полях долины Сан-Хоакин, собирая фрукты. В конце концов мать поступила в медицинскую школу и стала врачом. В 1958 году в Калифорнийском университете в Сан-Франциско этот путь вместе с ней прошла лишь ещё одна женщина.
Она была самым человечным человеком из всех, кого я знала. Ей был дорог каждый человек. Она заботилась о правде и о том, чтобы голоса забытых людей были услышаны, и верила, что каждый заслуживает любви и равных возможностей. Она сидела здесь и напевала мне: «Անի, աշխարհը պետք է տեսնէ», то есть: «Ани, мир должен это увидеть». Её слова придавали мне сил тогда и продолжают поддерживать до сих пор.
Благодаря помощи семьи мне удавалось совмещать повседневную жизнь с миссией завершить фильм. У нас было двое маленьких детей, Софен и Дарон. Пока я дни и ночи напролёт работала над фильмом, мой муж Арменио, родители и другие близкие поддерживали меня на каждом шагу.
— Я прочитал, что Ваш отец ушёл из жизни в 2023 году. Он посвятил свою жизнь тому, чтобы научными трудами доказывать то, что Вы показали средствами кино. Обсуждали ли Вы с ним различие между этими двумя языками — научным и визуальным?
— Мы почти не говорили об этом, поскольку различия и сходство обнаруживались сами в процессе работы. Когда отец увидел, чем я занимаюсь, он понял, что кино — это мой язык. Иногда я могла двадцать раз задать ему один и тот же вопрос о том, чему он уже меня учил, и тогда он говорил: «Ани, не могу поверить, что ты снова меня об этом спрашиваешь. Пойди и прочитай. Все книги здесь». По своим интеллектуальным возможностям я не могла сравниться с ним даже в малой степени, и он это знал. Однако отец полностью меня поддерживал, хотя редко говорил об этом прямо.
Он радовался тому, что я снимаю фильм, и видел, как тот постепенно обретает жизнь. Когда фильм вышел в эфир, отец без моего ведома разослал письма сотням людей, призывая их посмотреть «Скрытую карту». В последние десять лет своей жизни он также включал фрагменты фильма и снятые мною во время наших совместных поездок видеозаписи, в том числе кадры из Амшена и Тигранакерта, в лекции, с которыми выступал по всему миру. Люди часто рассказывали мне, с какой гордостью он говорил о моей работе и показывал её другим.
Ричард Ованнисян и Вартитер Кочолосян в день свадьбы в армянской церкви Святой Троицы во Фресно. Рядом с ними — представители поколения переживших Геноцид: Каспар и Сирун из Харберда, Оваким и Хнгуи из Эрзерума и Орду. Источник (Meta признана экстремистcкой организацией в России»)
Я помню, как фильм впервые появился на общественном телевидении — на канале PBS SoCal, подразделении Службы общественного вещания Южной Калифорнии, — а затем вышел в общенациональный эфир примерно на трёхстах станциях, что случается крайне редко. Режиссёры порой всю жизнь работают с агентами и дистрибьюторскими компаниями в надежде попасть в общенациональную сеть PBS, а здесь всё словно произошло само собой. Я говорю это не из самомнения, поскольку до сих пор с трудом могу в это поверить.
Я особенно благодарна судьбе за то, что моя мать Вартитер успела несколько раз увидеть «Скрытую карту» по телевидению: сначала на NBCLX, а позднее на PBS SoCal. У меня даже есть фотография, на которой видны только наши сцепленные руки во время показа фильма. Невозможно описать гордость, радость и чувство свершения, которые она тогда испытала.
После её смерти отец прожил ещё полтора года, но был глубоко несчастен, потому что мамы больше не было рядом с ним и с нами. Они действительно были друг для друга «կյանքը» — жизнью и «գանձը» — сокровищем. Огромную боль причиняло ему и происходившее в Арцахе: гибель людей и продолжающаяся утрата земель этого величественного армянского оплота с тысячелетней историей.
Думаю, мой отец был единственным человеком в мире, который включал телевизор и смотрел фильм при каждом показе. Это говорит обо всём. Он не просто выражал свою любовь и гордость — он жил ими и передал их мне и всем нам, как это делала моя мать.
Я глубоко благодарна за то, что сняла этот фильм, хотя слово «счастлива» здесь не совсем подходит. В отпущенное нам время он принёс моим родителям и мне ощущение завершённости. Это небольшой фильм, и я не хочу преувеличивать его значение, но для нас он значил очень многое и продолжает значить до сих пор. В то же время я понимаю, что впереди у меня ещё много работы.
Мы с отцом говорили на разных языках, но в конечном счёте выражали одну и ту же цель и дополняли друг друга. Когда фильм впервые показали на PBS SoCal, телеканал попросил отца записать короткое видео и рассказать, что появление этой картины значит для него и для истории. Затем эту запись несколько раз показали в Лос-Анджелесе. Короткие видео также записали музыкант Серж Танкян и тележурналистка Араксия Карапетян.
Теперь у меня есть запись, на которой отец говорит о том, что значат для него этот фильм и моя работа. Я бесконечно дорожу ею… и памятью об отце.
— «Скрытая карта» — это фильм о прошлом или о том, как механизмы стирания памяти и унаследованной ненависти действуют сегодня?
— В «Скрытой карте» присутствует прошлое, но этот фильм не о прошлом — его смысл гораздо шире. Он о том, кто мы и куда идём. О том, как Турция душит свой народ ложью, чтобы не столкнуться с последствиями тяжелейшего преступления против человечности. Однако это также фильм о надежде и человечности. О необходимости обратиться к прошлому, принять свою идентичность, понять, откуда мы родом и кто наши предки, найти правду и передать её дальше. О понимании того, что вы находитесь в России, а я — в Лос-Анджелесе, но мы связаны друг с другом и наш сегодняшний разговор имеет значение.
Иначе мы просто проживаем свои жизни и умираем. И что потом? У нас глубокие и прекрасные корни, но, если мы не будем питать и беречь их, мы умрём, а они останутся в прошлом. Именно тогда механизмы стирания памяти и ненависти одержат победу.
Принимая на себя ответственность за правду и свою идентичность — как армяне, как люди, кем бы мы ни были, — мы становимся голосами и движущей силой надежды и человечности.
Беседовал и переводил с английского Андроник Папян